Рождество по чужому рецепту - Синди Лу

В самом центре стояла музыкальная шкатулка с балериной. Под тихую, едва уловимую сквозь толстое стекло мелодию она вращалась на одной ножке. Выполняла ровно то, что должна, в своей красивой тюрьме. Там, где ей было предначертано родиться и умереть.

Я вздрогнула, осознавая, что думаю совсем не об игрушечной балерине, и, неожиданно для себя, озвучила свои страхи вслух:

— Эта балерина прикована к одному месту. Она кружится, ей все хлопают, но она никогда не увидит ничего, кроме этой витрины.

Итан потянул меня за руку и развернул к себе. Я ожидала, что он посмеётся или переведёт всё в шутку, но он пугающе точно понял, что именно я имею в виду.

— Ты не в шкатулке, Хлоя. И ты ничего никому не должна. Я буду напоминать тебе об этом столько, сколько нужно.

Он взял мою вторую руку, а я не могла поверить в реальность происходящего. Ещё две недели назад для меня было пыткой даже заговорить с Итаном, а сейчас не могу представить, как обойтись без него.

Итан словно прочёл мои мысли и медленно наклонился ко мне, давая шанс отстраниться. Его губы коснулись моих — так нежно, будто я была той самой фарфоровой балериной, которой могло навредить любое неосторожное движение. Я прижалась к нему, отвечая на поцелуй, и всё вокруг перестало существовать. Осталось только тепло его пальцев на моей щеке, запах мороза и тихий перезвон механической мелодии.

— Они целуются! Фу-у-у! — раздался вдруг звонкий детский крик, сопровождаемый топотом и заливистым смехом.

Итан поцеловал меня ещё раз и нехотя отстранился. Он тяжело выдохнул, уткнувшись лбом в мой лоб, и на его губах появилась чуть смущенная улыбка. Я скользнула взглядом по стеклу антикварной лавки, и Итан обнял меня сзади.

По ту сторону витрины механический городок продолжал жить своей жизнью. Фарфоровая балерина всё так же бесконечно вращалась на своей ножке в самом центре. Но наши с Итаном тёмные силуэты, слившиеся в один, полностью накрыли её хрупкую фигурку, словно укрывая от всего остального мира. Глядя на нас в отражении, я вдруг с кристальной ясностью поняла: в своей воображаемой шкатулке я уже не одна.

И даже если я не смогу уехать в Нью-Йорк, даже если наши с Итаном пути разойдутся, одно я знала точно — я больше никогда не буду кружиться в одиночестве.

Дворники старого пикапа со скрипом размазывали мокрый снег по лобовому стеклу. Меня мутило. За завтраком я пыталась впихнуть в себя хотя бы тост, но не смогла проглотить ни кусочка из-за нервов. От одной только мысли о еде к горлу подступал ком.

Очень иронично, учитывая, что сейчас я еду на главный кулинарный конкурс Холли-Спрингс.

Папа с самого рассвета носился по кухне, перечисляя десятки безумных комбинаций продуктов, которые могли достаться нам в «черном ящике». Знаю, он старался не давить, но его нервозность передавалась мне, поэтому я настояла на том, чтобы поехать в ратушу одной. И это далось мне легче, чем спор о микронаушнике, от которого отец никак не хотел отказываться.

С поездки в Норт-Хилл прошло несколько дней, и всё это время мы с Итаном не виделись. Отец настоял, чтобы я пропустила школу ради подготовки к конкурсу, и мы дни напролёт отрабатывали рецепты выпечки, соусов, первых и вторых блюд.

Можно было бы сказать, что я готова ко всему, но если вдруг мне попадутся незнакомые ингредиенты, если я растеряюсь и не смогу придумать нужную комбинацию, если допущу ошибку с готовкой и мы не выиграем конкурс… Я стараюсь об этом не думать.

Итан рассказал отцу о бумагах, которые мы нашли, и мистер Хансен спешно перекраивал меню. Они получили то самое разрешение на вытяжку и заплатили штраф. И главное — Итан больше не работал на Вэнса и не изображал из себя шпиона. Но, несмотря на это, что-то мне подсказывало, что у Хансена не было времени на подготовку к сегодняшнему дню. Я волновалась о нём, даже зная, что его победа означает мой проигрыш.

До конкурса было ещё сорок минут, но парковка у здания ратуши уже начала заполняться. У площади стоял фургон местного канала, и от осознания того, что мой позор попадёт на камеру, меня ещё больше затошнило. Выключив зажигание, я тяжело привалилась лбом к холодному рулю, пытаясь представить, что я далеко отсюда.

Вдох. Выдох. Всего несколько часов, и я смогу поехать домой, обдумывать статус наших отношений с Итаном. Забавно, но я была настолько занята, что вырубалась после занятий с отцом и не находила времени на мысли о чём-то кроме конкурса.

С трудом заставив себя выпрямиться, я уже собиралась выходить из машины, но бросила взгляд в сторону ратуши. На крыльце, чуть правее главного входа, стояли Итан и Вэнс. Последний что-то рассказывал и улыбался.

Но он же сказал Вэнсу, что не будет продолжать проект? Мистер Хансен знает о компромате, какой прок общаться с этим стервятником?

Вэнс вдруг хлопнул Итана по плечу, и тот не отстранился, а просто кивнул. Оба в похожих тёмных пальто, они скорее походили на пару друзей, чем на врагов.

— Это ничего не значит. Не накручивай себя. Ты должна доверять ему, — напомнила я себе, но пальцы невольно сжались на руле так, что побелели костяшки.

Итан что-то сказал, развернулся и зашёл в здание. Вэнс же засунул руки в карманы пальто и скользил скучающим взглядом по рядам машин. Неужели заметил меня? Выходить на улицу и сталкиваться с ним мне не хотелось, но телефон завибрировал.

Папа: Ты где? Мы с мамой уже внутри

Я сжала зубы и открыла дверь, готовая в случае чего не играть в хорошую девочку и сказать Вэнсу пару ласковых.

Он и не думал сдвигаться с места. Чем ближе я подходила и чем шире становилась его фальшивая улыбка, тем больше я понимала, что он нарочно остался на улице, чтобы дождаться меня.

— Хлоя Моретти, — пропел Вэнс, когда между нами осталась пара метров. — Идёшь спасать семейное наследие?

— Я спешу, — сухо ответила я, пытаясь обойти его, но он сделал небрежный шаг в сторону, преграждая мне путь.

— Обидно будет, если Маттео проиграет, — наигранно вздохнул он. — Для него эта траттория — вся жизнь. Но у тебя-то, к счастью, есть запасной план. Нью-Йорк, академия искусств... Я слышал, у тебя чудесное портфолио.

Я отшатнулась от него, пытаясь понять, откуда он это узнал. Наверняка на моём лице отразился ужас, потому что Вэнс лишь шире