Виновница судьбы - Анастасия Чехова

улыбался на семейных фото. Я же получал за всё: за каждую мелкую проказу, за грязные коленки после игр на улице, хотя был младше на пять лет, но все привилегии были у него — новые игрушки, поездки с отцом, похвала за ничто. Мой отец — жёсткого воспитания, с руками, как тиски, и голосом, который гремел, как гром: я получал знатные подзатыльники, если что-то делал не так, его ладонь оставляла жгучий след на щеке, а мать никогда не вмешивалась, только отводила взгляд, её глаза всегда были полны разочарования во мне. Если даже вылазка была с братом, я был виноват, что якобы подбил его на эту авантюру, хотя он сам мне предлагал — помню, как мы лазили по заброшенному складу, воздух там был пыльный, с запахом ржавчины и старого дерева, а он шептал "давай, не бойся", но когда нас поймали, все шишки посыпались на меня, — я слушала Дэвида, и понимала, как ему тяжело: его голос дрожал слегка, глаза потемнели от воспоминаний, и я сжала его руку крепко, чувствуя под пальцами тепло его кожи и лёгкий пульс, чтобы передать поддержку. — Меня часто отправляли к бабушке — её дом был маленьким, с ароматом свежей выпечки и лаванды из сада, она видела все мои ссадины и синяки, фиолетовые пятна на руках и спине, как в тот момент Кристиан стоял весь выглаженный и аккуратный, с улыбкой победителя. Родители ей говорили, что я очень много ношусь и падаю, но когда она посмотрела на меня своими тёплыми глазами, полными слёз, и поняла, что это не так. Каким-то образом она уговорила их, чтобы я все же остался рядом с ней — её голос в тот день был твёрдым, как никогда, эхом отдавался в гостиной, полной запаха сигар отца. Мне кажется, что они только были рады, — продолжил он, его плечи напряглись под моей рукой. — Она старалась растить меня в некой любви, чтобы я не перешёл на чёрную дорогу: её объятия были тёплыми, с ароматом мыла и муки от теста, она рассказывала истории о Мексике, о ярких рынках с запахом специй и фруктов, и учила, что семья — это не кровь, а забота. Но я так же получал от неё, но уже за дело — за то, что где-то с пацанами своруем яблоки из соседского сада, сок которых стекал по подбородку сладкой липкостью, или подерусь за углом школы, — Дэвид посмеялся, в его глазах мелькнуло приятное воспоминание об этом времени, лёгкая искра ностальгии, смягчающая горечь. — Бабушка всё молилась, чтобы я не связался с каким-нибудь картелем, она видела, каким я могу стать — её молитвы шептали в тихой комнате, освещённой свечой, и это пугало её до дрожи.

— А родители что делали в это время? — перебила я его, моя рука невольно легла на живот, где лёгкое шевеление напоминало о нашей будущей семье.

— Они приезжали не часто — мог вообще один отец приехать, и то по делам: его машина урчала громко у дома, а шаги тяжёлые по деревянному полу, с запахом дорогого одеколона и сигар. Бабушка всегда отгружала меня от него, прятала за своей юбкой, которая пахла землёй. Как-то услышал разговор, когда она высказывала всё моей матери: "Почему ты относишься ко мне так, будто я не её сын? Со старшего пылинки сдуваешь, а на меня хер забиваешь?" — её голос был полон боли, эхом отдавался в кухне. Та только опустила глаза и не выдала ничего, её молчание было как холод. Моя же нелюбовь к ним росла, и уважение исчезало — лицо этого ушлёпка навсегда запомню: как он на меня смотрел высокомерно, с ухмылкой, его волосы всегда идеально уложены, а одежда пахла крахмалом, я всегда хотел набить это аккуратное лицо, почувствовать, как хрустят его кости под моими кулаками, — его кулаки сжались от упоминания о брате, ногти впились в ладони, оставляя лёгкие следы. — Все же я немного сбился с пути, так как я практически всё время проводил на улицах — пыльных, с криками торговцев и запахом жареной кукурузы, — тогда в лет 14 я встретил не очень приличную компанию, где и попробовал первый раз запретные вещества, — я вздёрнула брови от такой информации, внутри шевельнулся страх за него, за то, что могло случиться. — Не удивляйся так, такая дрянь была на каждом углу у нас в деревне: белый порошок, который жёг ноздри, как огонь, и дарил эйфорию, смешанную с тошнотой. Я помню эти чувства — как мир становился ярче, цвета пульсировали, а потом накатывала гладкая пустота, но бабушка не знает до сих пор, она сильно бы расстроилась, её слёзы были бы горькими. Но сразу говорю, наркотики не увлекли меня, поэтому не стал продолжать, но пить и проводить весёлое время мне нравилось — пиво холодное, с пеной, что шипела на языке, и смех друзей эхом в ночи. Позже я всё же взялся за голову и захотелось что-то менять: с горем пополам отучился в школе, и вернулся в Америку. Бабушка переживала за меня, что я никому не буду нужен — её руки дрожали, когда она гладила меня по щеке, кожа сухая и тёплая, — я её успокаивал, что будет всё хорошо, обнимая крепко, вдыхая её знакомый аромат.

— Почему же всё-таки ты стал таким нелюбимым?

— Всё просто, как мне отец за очередной руганью вымолвил — его голос гремел, — что не ждали меня и не нуждались во мне. Если ты хочешь спросить, почему оставили меня, не знаю. Я спрашивал, они молчали, их молчание было как стена, холодная и неприступная, — я начала трогать свой живот, гладя его круговыми движениями, чувствуя лёгкое тепло под ладонью, и не понимала, как это — не любить своё дитя, внутри меня росла решимость дать нашему ребёнку всё, чего не было у Дэвида. — Я начал пробовать прорваться, работал много — руки в мозолях от инструментов, спина ныла от подъёмов грузов, — и пытался сделать свой бизнес. Изначально не получалось, но некоторые люди мне помогли. Думал, что хоть так оправдаю их надежды, но нет. Отец всё так же смотрел на меня как на бездомного пса, — Дэвид начал злиться, его дыхание участилось, кулаки сжались белыми костяшками.

— Но тебе же в один момент помогла семья… — он посмеялся — горько, с лёгким эхом в груди, — а я не поняла, в чём дело.

— Это была не помощь, а удостоверение, что я без них ничего не могу. Дорогой мой братец подложил