Формула любви для ректора - Ханна Леншер

Ее щеки полыхнули еще ярче, она попыталась отвести взгляд, но я не позволил, поймав ее подбородок пальцами.

— Так вот, Роузвейл. Я внимательно изучил ваше объяснение и очень напряжен после этого совещания. А, судя по тому, с какой страстью вы на меня сейчас орали, то вы тоже.

Не дав ей возможности вымолвить ни слова, я впился в ее губы поцелуем.

Грубо, жестко и бескомпромиссно. Я забирал свое. Лилиан ахнула, попыталась упереться ладонями в мои плечи и оттолкнуть, но ее протест длился ровно долю секунды.

Ее руки, вместо того чтобы отпихивать меня, предательски скользнули вверх, сминая воротник моего пиджака, и она с отчаянным стоном ответила на поцелуй. Вся ее холодность и показушная независимость растворилась в нашей страсти.

Коротким движением пальцев я сотворил сферу Тишины, накрывая кабинет непроницаемым звуковым щитом. Любой, кто сейчас приложил бы ухо к двери, услышал бы лишь шелест перекладываемых бумаг.

А сам развернул ее спиной к себе, прижимая грудью и животом к поверхности стола. Лилиан охнула, когда холодное дерево коснулось ее через тонкую ткань.

— Дамиан… мы не можем… здесь… сейчас… — пробормотала она сбивчиво, пока я расстегивал молнию на ее сером платье-футляре одним резким движением от шеи до талии.

— Можем. И будем, — прорычал я, покрывая влажными, обжигающими поцелуями заднюю часть ее шеи, и выбивая шпильки из жесткого пучка. Рыжие волосы водопадом хлынули на ее спину.

Мои руки уверенно скользнули под ткань, задирая скучную шерстяную юбку вверх. Зафиксировав ее бедра, я прижался к ней сзади всем телом.

Лилиан выгнулась, а ее пальцы вцепились в полированный край стола, когда я, не тратя времени на долгие ласки, взял ее жестко и стремительно. Мы занимались любовью с той же бескомпромиссной яростью, с которой мы недавно кричали друг на друга в этом самом кабинете.

С ее губ сорвался громкий стон и разбился о сферу Тишины.

Лилиан — мое идеальное отражение. Она подавалась мне навстречу с такой жадностью и первобытной силой, что самоконтроль, который я так старательно выстраивал, давно рухнул к ее ногам.

Если она хочет считать наши отношения сбросом напряжения, то пусть! Но для меня это было утверждением прав собственности. Я брал ее на этом столе, показывая, что никакие слова или дурацкие объяснения не изменят того факта, что она дрожит в моих руках. Лилиан принадлежит мне, а я — ей.

Темп нарастал, превращаясь в неистовую гонку. Воздух в замкнутом пространстве сферы стал тяжелым и влажным. Лили всхлипывала мое имя, путая слоги с ругательствами и выкриками.

Я чувствовал, как Лилиан подбирается к пику, ее тело судорожно напряглось, и она сдавленно закричала, растворяясь во вспышке удовольствия. Секундой позже к ней присоединился я, испытывая такое сокрушительное облегчение, словно только что выиграл самую важную битву в своей жизни.

Замерев, мы тяжело дышали. Тишина поражала, ведь секунду назад рваные стоны эхом отражались от невидимых стен защитной сферы. Я обнял ее со спины, зарывшись лицом в разметавшиеся медные волосы, и прижал к себе так крепко, что, казалось, пытался вдавить ее в собственную грудь.

Опустив голову на столешницу, Лилиан тихо рассмеялась.

— Знаешь… ректор, — прошептала она, пытаясь восстановить дыхание. — С точки зрения профессиональной этики… это тянет на немедленное увольнение.

— У тебя контракт, подписанный старым ректором, магистр Роузвейл, — усмехнулся я, целуя ее в скулу. — Тебя нельзя уволить. Так что придется остаться и терпеть мои солдафонские методы работы. Долгие годы.

Она повернула голову и посмотрела на меня из-за плеча. В ее распахнутых голубых глазах больше не плескался страх с кубиками льда. Только капитуляция перед неизбежным.

Против этой практики у теоретической магии не было ни единого шанса.

Глава 15. Лилиан

Все пошло совершенно не по плану.

С точки зрения логики и здравого смысла, после того знаменательного разгрома на ректорском столе, мы должны были либо обсудить наши странные отношения, либо разойтись, сделав вид, что это просто еще один досадный сбой.

Но мы выбрали третий, самый безумный вариант, который не поддавался описанию ни в одном учебнике по психологии. Мы начали вести двойную жизнь.

Академия Крылатого Пламени продолжала наблюдать за нашим противостоянием с замиранием сердца. Для всего преподавательского состава, студентов и для сплетниц из бухгалтерии ректор Дамиан Рейвенхарт и магистр Лилиан Роузвейл оставались непримиримыми врагами. Два полюса. Огонь и лед. Грубая практика и тонкая теория.

— Магистр Роузвейл, — процедил Дамиан на очередном утреннем педсовете, скрестив руки на груди и обдав меня ледяным взглядом, от которого у декана Фламеля затряслись поджилки. — Ваш отчет о потоках вероятности больше похож на поэзию, чем на серьезный документ. Если вы не предоставите мне четкую математическую выкладку к пятнице, я лично урежу вам часы на факультативах.

— Ректор, — невозмутимо отпарировала я, вздернув подбородок. Мое темно-зеленое платье, как всегда, было застегнуто на все пуговицы, скрывая свежие синяки на шее, оставленные его зубами прошлой ночью. — Если бы вы соизволили прочитать отчет дальше первой страницы, то вы бы заметили, что выкладка приведена в приложении. Но я понимаю, что длинные тексты утомляют, поэтому для вас я буду использовать крупный шрифт и цветные пометки.

По залу прокатился сдавленный гул. Тенебрис, сидевший неподалеку, спрятал ухмылку за кашлем. Лорена Блайт посмотрела на меня с явным сочувствием, как на смертницу.

Дамиан сузил глаза, его челюсть сжалась. Воздух в зале на секунду потяжелел.

— Вы напрашиваетесь на взыскание, Лилиан, — угрожающе бросил он.

— Я стою на страже научного подхода, Дамиан, — в тон ему ответила я.

Идиллия ненависти была разыграна по нотам. Никто в этой комнате, ни один самый сильный эмпат не догадался бы, что происходило между нами за закрытыми дверями.

А там творилось сумасшествие.

Как только щелкал замок в кабинете ректора или в его спальне, мы оставались наедине, то вражда превращалась в пепел. Сарказм переплавлялся в жгучую, неконтролируемую страсть, которая накрывала нас с головой. Мы не разговаривали, а сдирали одежду так, словно кислород в комнате заканчивался, и единственным способом выжить было полностью раствориться друг в друге.

Секс получался прекрасным: дикий, жадный, доводящий до звенящей пустоты в голове. Дамиан вел себя ненасытно, а мое тело отзывалось на каждое его прикосновение с такой готовностью, от которой мне самой становилось страшно.

Так прошло две недели, и я, как обычно, стараясь не привлекать внимания, проскользнула