Котёнок Котаева - Тиаверра

Мягко. Подробно. Совершенно ясно.

Вот где, оказывается, пряталось её «нет».

Илья слышит. Не начинает торговаться за чай, прогулку и право доказать, что он не такой, как все хирурги. Только кивает, встаёт и бросает взгляд на почти полный контейнер.

— Понял. Тогда извините. Я вас от обеда отвлёк. Сам с утра ничего не ел, вот и пришёл сюда на запах.

Гера уже тянется к крышке, собираясь отдать ему половину.

Вхожу в комнату, открываю холодильник и достаю завёрнутый кусок осетинского пирога, который оставил себе на потом. Кладу перед Ильёй.

— Этот забирай. Её обед оставь в покое.

Илья смотрит на пирог, на меня и снова на пирог. Умный парень: берёт еду и не предлагает обсудить мужскую конкуренцию возле микроволновки.

— Спасибо, Коста.

— Ешь уже.

Он благодарит Геру за разговор и уходит с пирогом. Даже вслед ничего не добавляю.

Внутри у меня всё равно ходит крупный злой зверь, которому никто не объяснил, почему после того, как вчера Гера кончила от моих пальцев, сегодня какой-то хирург может сидеть напротив и строить планы на её вечер.

Объяснить есть кому. Я сам.

Она не моя. Я ей это сообщил чётко, подробно и, кажется, не один раз. У неё есть право ужинать с Ильёй, трахаться с Ильёй, выйти за него замуж и родить ему маленьких вежливых хирургов. У меня есть право продолжать жить так, как жил.

У зверя остаётся право охуевать.

Сажусь напротив. Гера так и держит вилку над нетронутой гречкой.

— Я могла поделиться с ним своей едой.

— Могла. Ты бы отдала ему половину, потом вторую, потому что он с утра не ел, а сама снова осталась бы с холодным кофе. Поэтому хирург получил мой пирог, ты сейчас ешь свою гречку, а я наслаждаюсь прекрасным характером. Характер, конечно, калорий не содержит, зато у меня его дохуя.

Она пытается не улыбнуться. Получается плохо. Берёт вилку и наконец начинает есть.

Телефон вибрирует в кармане. На экране имя, которое ещё неделю назад гарантированно перенесло бы остаток дня из больницы в кровать.

Лика.

«Котаев, мы поссорились, а я пропустила?»

Последний раз я видел её утром в нашей кухне. Лика сидела напротив Геры с казённым полотенцем на коленях, спокойно пила кофе и ждала, когда я провожу её до двери. Я поцеловал её, пообещал написать и не написал.

Лика не случайная женщина, имя которой пришлось бы искать в старых сообщениях. Мы встречались достаточно долго, чтобы она знала, где у меня лежат полотенца, какой кофе я варю утром и чего от меня не надо ждать вечером. Удобно, честно, без обид и попыток незаметно оставить в ванной вторую щётку. Именно так мне всегда нравилось.

После Лики у меня никого не было.

Повторяю это про себя, потому что мысль звучит как чужая.

Ни одной женщины.

Я не болел, не уезжал, не давал обет и не лишился доступа к женскому полу. Телефон исправно предлагал варианты: мне писали, звали, присылали фотографии, после которых обычный Коста Котаев уже называл бы адрес и проверял запас презервативов. Я смотрел, отвечал, откладывал телефон — и ни одну так и не позвал.

Какого хуя я вообще не трахался все эти дни?

Член исправен. Проверено лично и неоднократно. Желание никуда не делось — достаточно увидеть, как котёнок напротив облизывает вилку, и брюки сразу становятся теснее. В любовь я не впал. От свободы не отказался. Утром не проснулся другим мужчиной, который внезапно хочет одну женщину, общий плед и парные кружки.

Я просто несколько дней подряд не ехал туда, где меня ждали. Возвращался в квартиру, где Гера жила за стеной, до которой три шага. А ночью вспоминал не присланные мне фотографии. Вспоминал её серые шорты, мягкий животик под ладонью, губы после поцелуя и то, как вчера она кончила от моих пальцев, пряча лицо у меня на шее.

Нормальный Котаев на этом месте уже трахнул бы котёнка, не переставая трахать остальных. Очень простая, веками проверенная мужская логистика.

Но Гера не умела просто. С ней каждое движение что-то значило, даже если она потом двадцать минут объясняла, что ничего не значит. А мне, оказывается, хотелось не кого-нибудь вместо неё и даже не кого-нибудь до неё. Мне хотелось снова добраться именно до этой мягкой, краснеющей катастрофы — и сделать так, чтобы на этот раз между нами не открылись двери лифта.

Вот же охуительная хуета свалилась мне на голову.

Палец зависает над клавиатурой. Можно написать правду: мы не поссорились, я просто сам не понимаю, какого хера делаю. Но Лика не обязана разбираться в моём внезапном воздержании раньше меня.

Убираю телефон. Лике не отвечаю. Собственному члену — тоже.

Гера успевает заметить имя на экране. Взгляд на секунду гаснет, но вопросов она не задаёт. Просто съедает ещё одну ложку и вытирает губы салфеткой.

— Наталья Андреевна сможет принять меня после обеда, — говорит она. — И если твоё предложение… постоять рядом ещё действует, можешь пойти со мной. Не разбираться за меня, просто пойти. Только сначала я скажу сама. Не потому, что тебе нельзя говорить, а потому что это мой график и я… В общем, ты понял.

— Понял. Ты говоришь, я красиво стою рядом и не открываю ебало, пока меня не спросят. Красиво стоять умею. С молчанием будет труднее, но ради науки попробую.

Гера всё-таки смотрит. Взгляд задерживается, щёки снова розовеют, и только потом она вспоминает про гречку.

Мой обед уже ушёл с Ильёй. Зато аппетит, сука, вернулся такой, что пирог всё равно не помог бы.

• • •

Наталья Андреевна раскладывает перед Герой распечатанный график и три переписки. Я остаюсь у окна, опираюсь бедром о подоконник и честно пытаюсь выполнять роль мебели.

Получается до первого «но».

Гера не жалуется и никого не обвиняет. Показывает своё сообщение Ирине: выйдет в ночь, если не найдут другого человека. Отдельно — ответ Ольге: посмотрит пациентку утром, если будет в состоянии и если консультацию нельзя передать дежурному неврологу. Рите она вообще подтвердила только получение текста. Первые две фразы у неё выходят слишком быстро, на третьей она сбивается, поправляет себя и всё-таки договаривает: готова оставить ночную смену, но после неё уйдёт домой. Хирургия и съёмка должны выбрать другое время.

Наталья Андреевна слушает, листает сообщения и хмурится не