Развод. Невеста моего мужа - Ксения Хиж
Не рада.
Я не чувствовала ничего, кроме пустоты и тошноты.
Машина за два миллиона это не любовь. Это попытка купить меня, моё молчание, моё прощение.
Он думал, что блестящий металл и кожаный салон заставят меня забыть её рыжие волосы, её дом, его слова про «серую мышь».
Я шла и сжимала ключи в кармане. Ключи от нашей квартиры, которая теперь казалась чужой.
Дверь в подъезд я открыла дрожащими руками.
Поднялась по лестнице, не глядя на знакомые стены. Запах сырости и дешёвого табака, который вечно витал в подъезде, вдруг показался невыносимым.
Я зашла в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Внутри всё дрожало от гнева, от обиды, от бессилия.
В прихожей было тихо. Только тикали старые часы на стене, которые мы купили ещё в Забайкалье.
Они отсчитывали секунды моей жизни, которая разлеталась на осколки, как та ваза, что он разбил в прошлый раз.
Я прошла на кухню, налила стакан воды, выпила залпом. Лёд скользнул по горлу, но не остудил горечь.
Я поставила стакан на стол и посмотрела в окно.
Там, внизу, всё ещё стояла его машина, окружённая любопытными соседями.
Он улыбался, разводил руками, что-то объяснял. Я видела, как он ищет меня глазами, но я спряталась за шторой. Не хочу его видеть. Не сейчас.
В коридоре хлопнула дверь, вернулся Миша. Он скинул кроссовки и влетел на кухню, сияя:
— Мам! Ты видела машину?! Какая крутая! Папа сказал, что это тебе! Ты теперь будешь на ней ездить? Мы можем поехать к морю?
— Папа который год подряд говорил нам, что на море денег нет. Понимаешь?
Миша поджал губы.
На море нет, а на тачку есть.
Какое унижение!
— Машина дорогая, — сказал Миша. — Видно по ней. В кредит он ее, наверное, взял? Как телевизор тогда, помнишь?
Я тяжело вздохнула.
Какой уж кредит… и потом, как объяснить ребёнку, что за подарками могут стоять неискренние чувства?
— Сынок, подарок должен быть от души, а не чтобы что-то загладить. Папа… папа сделал мне больно. И машина не может сделать так, чтобы я забыла об этом.
Он нахмурился, и в его глазах засветилась уже знакомая взрослая печаль.
— Но он же просит прощения! Он плакал! Ты видела!
— Я видела, — сказала я, поглаживая его по голове. — Но иногда нужно время, чтобы простить по-настоящему. Я не могу просто взять и забыть всё за один день.
Миша молчал, переваривая мои слова. Потом спросил:
— А ты сердишься, что мы с папой едем в поход?
— Что? — я провела ладонью по его волосам. С мня ростом почти уже. Как быстро растут дети…
— Завтра утром мы с папой уезжаем на три дня в поход на озеро в палатках. Будут его друзья из части с сыновьями, мой одноклассник Гена Потапов тоже будет!
— Он мне не говорил, — хмыкнула я.
Голова начинала раскалываться.
Черте что происходит!
— Я собирать вещи, мам!
Сын убежал в свою комнату, за окном раздался сигнал клаксона новый машины.
Я так не могу…
Я снова взяла телефон. Три дня я буду здесь одна?..
А может уехать?
Пять минут размышлений и я решилась.
Разблокировала телефон, написала Дмитрию сообщение: Я приеду. Жди. На пару дней.
Глава 41
Я отправила сообщение Дмитрию и отложила телефон.
Что я делаю?
Я, мать, жена офицера, собираюсь бросить всё и уехать к человеку, которого почти не знаю. Но в груди теплилась надежда, такая хрупкая, что я боялась дышать.
В коридоре снова затопали ноги Миши. Он вылетел из комнаты с рюкзаком, наполовину собранным, с восторженными глазами.
— Мам! Я почти собрался! Папа сказал, что мы возьмём удочки! И я буду учиться ловить рыбу!
Я улыбнулась, хотя внутри всё сжималось.
— Здорово, сынок. Только не забудь тёплые носки и шапку. На озере холодно.
— Всё взял! — он подбежал, обнял меня. — Ты не скучай, мам. Я буду каждый день звонить.
— Я буду ждать, — сказала я, прижимая его к себе. — Ты будь осторожен. Слушайся папу.
Он кивнул и убежал досматривать вещи, а я осталась стоять посреди кухни, глядя на захламлённый стол.
Чайник уже остыл, печенье так и лежало нетронутым. В голове каша из мыслей. Сочи. Дмитрий. Сын. Артём. Машина. Рамилла.
Я услышала, как хлопнула входная дверь в подъезде, и через минуту раздался звонок. Сердце ухнуло. Я не хотела никого видеть, но ноги сами понесли меня к двери.
Я открыла и замерла.
На пороге стояла свекровь. В своём любимом платье, с ридикюлем в руке, с таким видом, будто она пришла судить меня. Я знала это выражение лица. Оно кричало ее голосом:
— Сейчас я тебя научу жить, а ты будешь молчать и кивать.
— Ира, — сказала она, переступая порог без приглашения. — Нам нужно поговорить.
Я отошла в сторону, пропуская её.
Ну вот, начинается.
Она прошла на кухню, села за стол, положив ридикюль перед собой. Я села напротив, сложив руки на коленях.
— Я знаю, что ты не приняла подарок, — сказала она, глядя на меня строго. — Настроена решительно разрушить семью.
— Я уезжаю.
— Еще не лучше! Куда? впрочем, чтобы ты не придумала, не делай этого.
— Артём переживает, Ира. Он любит тебя. Всё, что он делает, он делает ради семьи.
— Ради семьи? — я усмехнулась горько.
— Мужчины иногда ошибаются, — свекровь сжала губы. — Но он вернулся к тебе. Он просит прощения.
— Он просит прощения за то, что его поймали, — сказала я. — Если бы я не узнала, он бы и дальше продолжал. У него не было раскаяния. У него был страх потерять