Останься в моей памяти - Лия Султан

Она замолкает, потом добавляет почти с отчаянием:

— Что же это такое... Только я собралась замуж, а мы здесь решили окончательно переругаться.

Наш миротворец. Всегда сохраняла нейтралитет и сглаживала углы. Опускаю глаза на Алиюшу. Она сидит на диване, обхватив себя руками, и смотрит в одну точку. Затем встречаюсь глазами с Руфиной. Моя гордость, моя боль, ершистая.

— Ладно, — говорю я устало. — Ладно.

Сажусь на подлокотник дивана. Чувствую себя старой, разбитой, вымотанной до предела.

— Я не хочу с вами ссориться. Вы мои девочки. Вы все, что у меня есть.

Руфина делает шаг ко мне.

— Мам, я не хотела тебя обидеть. Правда. Я просто...

— Я знаю, — перебиваю я. — Ты хотела как лучше. Ты всегда хочешь как лучше. Но ты забываешь о границах, а так делать нельзя. Нельзя причинять добро тому, кто этого не хочет.

Она садится рядом, берет меня за руку. Алия смотрит на нас исподлобья, но не уходит.

— Прости, мам, — искренне произносит Руфина. — Я люблю вас обоих. Я не могу принять ничью сторону.

— И не надо. Я этого не прошу, — глажу ее по волосам, а Алия, обидевшись, демонстративно убегает в свою комнату.

В гостиной повисает тишина. Медина смотрит на меня с сочувствием, Руфина кусает губы, глядя в пол.

— Мам, я пойду к ней? — тихо спрашивает Медина.

— Нет, — качаю головой. — Я сама. Вы сидите здесь.

Встаю, чувствуя, как ноют колени. Иду к лестнице, поднимаюсь медленно, давая себе время собраться с мыслями. Останавливаюсь перед дверью Алии и стучу. Тишина. Еще раз, чуть громче, но никакого ответа.

Я нажимаю на ручку и открываю. В комнате полумрак: шторы задернуты, горит только маленький светильник на столе, заваленном листами с набросками. Алия лежит на кровати, свернувшись калачиком, лицом к стене. В руках — мягкий Стич, которого она таскает с собой с детства, хотя ни за что не признается, что до сих пор с ним спит. На голове огромные наушники, из которых доносится едва слышный ритм.

Она не поворачивается. Даже не двигается. Делает вид, что не слышит, не замечает, что я вошла.

Сажусь на край кровати. Матрас прогибается подо мной, но она никак не реагирует. Тогда я кладу руку ей на спину и начинаю медленно гладить по позвоночнику, между лопаток, снова вниз. Как в детстве, когда она болела или просто уставала.

Проходит минута. Алия открывает глаза, поворачивает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на меня исподлобья, как маленький обиженный ежик.

Я жестом показываю: сними наушники.

Дочка закатывает глаза (ну просто классика жанра!) и с преувеличенным вздохом стягивает их с головы и вешает на шею.

— Надо поговорить.

— Опять заставишь меня с ним общаться? — язвительно.

— Я тебя никогда не заставляла, — отвечаю, продолжая гладить ее по спине. — Я всегда была на твоей стороне. Помнишь, когда ты сказала, что не хочешь его видеть, я не спорила? Не тащила тебя силой?

Она молчит. Но я вижу, что помнит.

— Но сейчас, Алия, он в очень сложной ситуации. И он, знаешь, будто очнулся после очень долгого сна.

— Мам, — перебивает она, садясь на кровати и откидывая хвост назад, — он не Белоснежка и не Спящая красавица из диснеевских мультиков. Его не злая ведьма заколдовала. Он сам так жил, сам ушел, сам выбрал другую.

Ее слова бьют прямо в сердце, потому что она права.

— Ты абсолютно права. Но все равно он словно вернулся туда, откуда все началось. К тому Хасану, который был когда-то.

— Мам, — она смотрит на меня с подозрением, — только не говори, что ты примешь его обратно.

— Нет, — мотаю я головой. — С чего ты взяла?

— Руфина этого хочет, — Алия закатывает глаза. — И Медина вроде не против, я же вижу. И ты сейчас сидишь и рассказываешь мне, какой он стал хороший.

Я беру ее за руку. Сжимаю тонкие пальцы.

— Руфина и Медина могут хотеть все, что угодно. Но у меня своя голова на плечах. И я не собираюсь возвращаться в прошлое только потому, что кому-то из вас этого хочется.

Алиюша кусает нижнюю губу, опускает глаза, потом снова поднимает.

— От меня что требуется? — спрашивает тихо.

— Я хочу попросить тебя не о любви, не о прощении. Просто попробовать его выслушать. Быть чуть помягче. Постараться навести мосты. Хотя бы попытаться.

Она пока не реагирует.

— Он все еще караулит тебя у школы? — спрашиваю я.

— Да, — бубнит нехотя.

— И ты не прогоняешь?

— Я не разговариваю с ним, — пожимает плечами. — Прохожу мимо.

— Но он все равно стоит, — замечаю я.

Алия отворачивается, смотрит в стену.

— Твой папа очень раскаивается. Сейчас он как слепой котенок. Плохо ориентируется в новой реальности. Представляешь, какая коварная вещь — память?

— Если он не помнит, как ушел от нас, — она поворачивает голову ко мне, — значит, он не помнит, как у него родился сын?

— Да, — киваю. — К сожалению, не помнит. Он вообще не помнит Омара. А тебя хорошо помнит, но десятилетней.

Алия колеблется с ответом. Видно, что думает о моих словах. Я протягиваю руку и глажу ее по щеке. Кожа теплая, мягкая, нежная.

— Алия, ты помнишь аташку?

Она смотрит на меня удивленно.

— Конечно, ма.

— Да. Помнишь, как он катал тебя на спине, когда ты была маленькая? Как качал на качелях во дворе? Как вы с ним секретничали на кухне?

Она кивает. В глазах появляется влажный блеск.

— Я очень любила своего папу, — улыбаюсь, вспомнив его снова. — Он ушел слишком рано. Ты же помнишь, как мы все за него переживали, когда его оперировали? Никто не думал, что он… умрет.

По моей щеке скатывается слеза. Я вытираю ее быстрым движением.

— Я бы сейчас все отдала, чтобы Аллах подарил ему второй шанс. Чтобы вернул его к нам. Но чудес не бывает. А здесь, — я замолкаю, собираясь с мыслями, — а здесь чудо случилось. Твой отец чуть не умер в той аварии. Его вытащили с того света. И вернулся другой человек. Не тот, что ушел семь лет назад. А тот, которого мы любили.

Алия молчит. Слезы текут по ее щекам, но она даже не замечает.

— Я понимаю твою боль, — шепчу я. — И я всегда была на твоей стороне. Всегда. Но Всевышний дал твоему отцу второй шанс. Наверное, это что-то значит.

Мы сидим в тишине. Я глажу ее по волосам, она смотрит в одну