Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова
В акте фиксируют несоответствие жалобы чеку. Фиксируют наличие чужого немаркированного контейнера. Фиксируют запись с камеры. Фиксируют, что основная продукция имеет документы, маркировку и соблюдение условий хранения. Проверку не закрывают полностью — результаты анализов будут позже, но работу пекарни не приостанавливают.
Вот это главное.
Пекарня работает.
Когда проверяющие уходят, я наконец позволяю себе выдохнуть.
Рома садится прямо на табурет у кухни.
— Я думал, нас закроют.
— Не дождутся, — говорю.
Лена трет лицо руками.
— Я сейчас кофе всем сделаю.
— Себе первой.
— Мне нельзя, руки трясутся.
— Тогда два.
Алиса стоит у витрины и смотрит на отца. Олег стоит у двери. Вероника рядом с ним уже не выглядит победительницей. Она красивая, ухоженная, гладкая, но теперь в ней слишком много злости и слишком мало уверенности.
— Марина, — говорит Олег. — Нам нужно поговорить.
— Через юриста.
— Нас обоих подставили.
Вот.
Началось.
Нас обоих.
Какая удобная арифметика. Еще утром он был с Вероникой против меня, а теперь мы уже оба пострадавшие. Прямо хочется поставить две свечи за семейное единство.
— Нет, Олег. Тебя подставила женщина, с которой ты пытался подставить меня. Это разные вещи.
Он дергается.
— Я не знал про Артема.
— Но знал про деньги. Про фирму Вероники. Про заявку без моего согласия. Про пост, где меня увольняют из моей же пекарни. Про документы в сейфе.
— Я забрал их, потому что ты начала действовать неадекватно.
— Очень удобно. Сначала довести женщину до развода, потом назвать ее действия неадекватными и вынести документы. Вероника хорошо тебя учила или ты сам такой способный?
Олег бледнеет.
Алиса резко отворачивается к окну. Ей тяжело слышать. Но она не уходит.
— Я верну документы, — говорит он тише.
— Сегодня.
— Мне нужно время.
— Нет. Сегодня. Через моего юриста. До шести вечера.
— Блокнот у Вероники.
Вероника вскидывает голову.
— Олег!
Он смотрит на нее.
— Что? Он у тебя.
Ну надо же. Лед тронулся, господа. Не из совести. Из обиды. Но результат иногда важнее мотива.
— Блокнот, флешку, документы, деньги, — перечисляю я. — Всё через юриста. И заявление по контейнеру тоже пойдет сегодня. Если Артем связан с вами, советую подумать, кто первым принесет документы в полицию.
Вероника холодно улыбается.
— Вы сильно поверили в себя после пары комментариев в интернете.
— Нет. Я поверила в камеры. Они надежнее комплиментов.
Она подходит ближе.
— Вы думаете, Андрей Лавров будет долго играть в рыцаря? Мужчины любят спасать, пока женщина выглядит интересной проблемой. Потом проблема надоедает.
Неплохой удар. Грязный, но точный. Она бьет не по бизнесу, а по женщине. По возрасту, по страху, по тому месту, где внутри все еще сидит двадцатилетняя Марина, которая когда-то не поверила, что надежный Андрей может хотеть ее всерьез. Только сейчас мне сорок пять. И я устала позволять чужим женщинам рассказывать мне, чего я стою в мужских глазах.
— Вероника, — говорю. — Вы сейчас стоите в моей пекарне рядом с мужем, которого, по вашей же логике, тоже использовали как интересную проблему. Не вам читать лекцию о мужском постоянстве.
Ее глаза темнеют.
Андрей впервые отходит от окна и подходит к нам. Не вплотную, но рядом. Достаточно, чтобы Вероника повернулась к нему.
— Марина мне интересна не проблемой, — говорит он спокойно. — А тем, что она Марина. Вы не поймете. У вас в документах такой графы нет.
Тишина.
Я не смотрю на него.
Не могу.
Потому что если посмотрю, что-то на лице обязательно выдаст, как сильно эта фраза ударила не по Веронике, а по мне. Мне сорок пять, развод, дочь, пекарня, проверки, украденные деньги, а внутри на секунду становится так горячо, будто я не стою под лампами у витрины, а кто-то провел пальцами по голой коже.
Вероника уходит первой.
Олег задерживается.
— Алиса, — говорит он.
Дочь медленно поворачивается.
— Что?
— Я хотел поговорить.
— Сегодня нет.
— Я твой отец.
— А мама твоя жена. Была. Тебе это не мешало.
Он закрывает глаза.
Мне больно это слышать. Но я молчу. Это их разговор. Первый взрослый разговор отца и дочери после того, как он попытался сделать ее инструментом. Я не имею права закрыть его ладонью, как неприятную страницу.
— Я не хотел тебя втягивать, — говорит Олег.
Алиса берет со стола лист с таблицей и поднимает его.
— Тут написано другое.
Он смотрит на лист и не отвечает.
Дочь кладет бумагу обратно.
— Когда сможешь сказать правду без «нас подставили», тогда поговорим.
Олег уходит.
Дверь закрывается.
И только тогда я понимаю, что держалась на чистом упрямстве. Ноги тяжелые, голова гудит, во рту сухо. Пекарня вокруг снова становится пекарней: запах кофе, корицы, хлеба, мокрый след у входа, витрина, сотрудники. Всё на месте. И я на месте. Пока.
Лена ставит передо мной кофе.
— Пейте. И не спорьте. Это распоряжение коллектива.
— У вас профсоюз?
— С сегодняшнего дня.
Алиса подходит и молча обнимает меня.
Я стою, держа стакан с кофе, а дочь прижимается ко мне лицом к плечу. Не плачет. Просто держит. И я тоже держу ее свободной рукой. Моя девочка. Мой «личный фактор». Пусть попробуют еще раз.
— Мам, — говорит она тихо. — Прости, что я не сразу поняла про папу.
— Ты не обязана была понимать. Ты ребенок.
— Мне девятнадцать.