Котёнок Котаева - Тиаверра

— Там кажется, что мы…

Она замолкает.

— Что мы?

— Что мы в-вместе.

На плакате действительно кажется.

В жизни мы живём в одной квартире, впервые проснулись в одной постели, я отказался от женщины, с которой годами не было ни одного сложного вопроса, и пока не готов назвать всё это словом, после которого у людей появляются права на моё завтра.

Зато уже готов разбить ебало любому, кто посмотрит на Геру дольше, чем требуется для чтения слогана.

Очень удобная система. Главное — не пытаться искать в ней логику.

— Рекламщики старались, — отвечаю я. — Им платили за убедительность.

Гера кивает и снова поднимает лицо к плакату.

Ей не нравится ответ.

Мне тоже.

У входа в больницу нас догоняет санитар из приёмного. Сначала смотрит на меня, потом на Геру, потом разворачивается к билборду и расплывается в такой улыбке, будто лично застал нас голыми.

— Коста Эхсарович, удачная фотография.

— Иди работай, Руслан.

— Я иду. Просто город должен знать своих героев.

— Город узнал. Теперь пусть не пялится на моего невролога.

Гера спотыкается на ровном асфальте.

Я ловлю её за локоть, санитар исчезает за дверями, а слово «моего» остаётся между нами.

Выпустил случайно. Возвращать невролога в общую собственность больницы почему-то не хочется.

Гера поднимает на меня глаза. Улыбка у неё тихая, слишком понимающая и совершенно беззащитная перед моим желанием снова сделать что-нибудь, чего я себе не объясню.

— Ты сейчас ничего не скажешь? — интересуюсь я.

— А что я должна сказать?

— Обычно после одного моего слова ты строишь семь предложений, два уточнения и запасной выход. А тут молчишь. Развращаешься рядом со мной, котёнок.

Она всё-таки краснеет до ушей.

Теперь порядок.

• • •

К обеду у нас одновременно освобождается несколько часов. У меня заканчивается плановая работа, вечером дежурство. У Геры после обхода нет консультаций. Мы встречаемся у лифта уже переодетые: она собирается домой, я — к родителям.

В этот момент звонит мать.

— Ты приедешь?

— Приеду.

— Один?

Смотрю на Геру.

Она стоит рядом, прижимает к груди сумку и поправляет сползающий ремешок. Моя соседка. Мой невролог. Женщина, которой я вчера сказал, что не собираюсь становиться её мужчиной, а потом полночи не выпускал из своих рук.

— Нас двое, — отвечаю я.

Мать молчит секунду.

— Привози.

И отключается раньше, чем я успеваю понять, какого хуя только что сказал «нас».

Решения в этом не было. Никакого торжественного желания познакомить Геру с семьёй — тоже. Просто в моей квартире теперь жил котёнок. Не мой, ничего мне не обещавший и уже объяснивший, почему мои правила ему не подходят. Но уехать туда, где мать накрывает стол на половину республики, а его оставить одного, мой внутренний долбоёб почему-то счёл жестоким обращением с животными.

И самая неприятная часть — секс здесь вообще ни при чём. Трахнуть Геру я хотел всегда, в любой обстановке и желательно несколько раз. Но даже если бы она больше никогда меня к себе не подпустила, я всё равно только что сказал матери: «Нас двое».

Вот с этой хуйнёй предстояло как-то жить.

— Поехали, — говорю Гере.

Она идёт за мной так доверчиво, будто я не везу её прямо в следующий приступ собственного охуевания.

До меня окончательно доходит уже в машине. Вчера — «я не обещаю, что стану твоим». Сегодня — родительский дом и семейный обед. Если бы такую хуйню исполнял кто-нибудь из моих друзей, я бы первый объяснил ему, что именно он делает и каким местом думает.

Себе объяснить не получается.

— Куда мы едем?

Она успела пристегнуться, сложить сумку на колени и открыть навигатор, хотя адреса ещё не знает. Телефон в её руках строит маршрут к последней точке — нашей квартире.

— Обедать.

— Я поняла, что не в операционную. Где?

— У моих.

Навигатор выскальзывает у неё из пальцев и падает в сумку.

— У твоих кого?

— Котёнок, если сейчас скажешь «родителей», я начну волноваться за неврологию.

— Коста, ты не говорил, что мы едем знакомиться с твоей семьёй.

— Потому что мы не едем знакомиться. Мы едем есть. Мать позвонила, спросила, заеду ли я между сменами, а я какого-то хуя сказал, что буду не один. Она теперь приготовит столько еды, будто нас не двое, а отделение после суточного дежурства. Всё. Никаких смотров, свадебных платков и комиссии по твоей пригодности.

— Я не думала про комиссию.

Думала.

По тому, как она выпрямляет спину и проверяет волосы в отражении окна, там уже заседает комиссия, составляет протокол и голосует против неё единогласно.

— На тебе чистый скраб, сверху пальто, на лице написано, что ты хороший человек. Моя мать примет тебя быстрее, чем меня после первого класса с разбитым окном.

— Ты разбил окно?

— Нет. Оно не выдержало моего темперамента.

— Чем именно ты в него бросил?

— Мячом. Но версия про темперамент лучше объясняет дальнейшую жизнь.

Гера смотрит на меня ещё несколько секунд, потом начинает расстёгивать пальто.

— Ты давно знал?

— Что у меня есть родители? Лет двадцать восемь.

— Что повезёшь меня.

— Минут пятнадцать.

— И решил, что этого достаточно, чтобы я подготовилась?

— Ты невролог, а не делегация Министерства здравоохранения. Тебе не нужен доклад. Сядешь. Поешь. Если отец будет молчать и смотреть — он не против тебя, он так думает. Если сестра начнёт улыбаться, не верь ни одному слову. Если мать положит ещё еды, сопротивление бесполезно. Я пробовал с детства.

Гера прижимает ладонь к щеке, будто проверяет температуру.

— Я красная?

— Пока умеренно. У тебя ещё есть запас до двери.

— Очень смешно.

— Мне — да.

Она отворачивается к окну, но я вижу улыбку в отражении.

У родителей дверь открывается раньше, чем я успеваю нажать звонок второй раз.

Мать сначала целует меня в щёку, потом отодвигает в сторону, чтобы рассмотреть Геру.

— Ты Гера? Проходи, девочка. Он сказал: «Нас двое» — и отключился. Я ещё на экран посмотрела, вдруг чужой мужчина с номера моего сына звонит.

Из комнаты доносится голос отца:

— Номер был его. Манеры тоже.

— Очень смешно, — сообщаю обоим.

— Мы пока только начали, — обещает мать и уже снимает с Геры пальто. — Замёрзла? Руки холодные. Коста, не стой в дверях, дай человеку пройти. Ты её