Котёнок Котаева - Тиаверра

— Спасибо. Я Гера. То есть Гера Александровна, но дома, наверное, просто Гера. Если вам удобно. Мне всё удобно. Не в смысле, что обязательно должно быть удобно, я…

— Мама, — перебиваю я, пока котёнок не представился ещё по паспорту и СНИЛСу. — Это Гера. Гера, это моя мать. Она уже решила, что ты мёрзнешь, волнуешься и нуждаешься в двух тарелках супа. Обжалованию не подлежит.

— Не слушай его, — говорит мать. — Раздевайся.

Из комнаты выглядывает сестра.

Смотрит на Геру.

На мою руку, всё ещё лежащую у Геры на локте.

На меня.

И улыбается.

Вот этой улыбке я только что просил не верить.

— Так это котёнок?

В прихожей становится тихо.

Гера вспыхивает целиком.

Я убираю руку с её локтя.

Поздно, конечно. Но человеческий организм в опасной ситуации сначала совершает бессмысленное действие и только потом включает мозг.

— Это Гера. И я никого не заводил.

Из комнаты доносится голос отца:

— А кто сказал, что завёл?

Сестра складывает руки на груди.

— Я спросила, это тот самый котёнок или в больнице есть второй.

— В больнице много людей. Некоторых даже можно называть по имени.

— А ты, значит, никого не заводил.

— Именно.

— Хорошо, Коста. Мы все поверили. Особенно после того, как ты сказал маме «нас двое», привёз её к обеду и до сих пор держишь за локоть.

Гера опускает лицо, но прячет не смущение.

Она смеётся.

Тихо, зараза.

Мать уводит её к столу. Сестра идёт следом, уже печатая что-то в телефоне. Я остаюсь в прихожей на секунду дольше, снимаю куртку и встречаюсь взглядом с отцом.

Эхсар сидит во главе стола, опираясь предплечьями о подлокотники. На меня смотрит спокойно. Именно так он смотрел, когда я в семнадцать вернулся под утро и попытался пройти мимо, держа ботинки в руках.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Отлично. Я тоже ничего.

— Ты уже всем рассказал.

— Я сказал, что не заводил.

— Громко сказал.

И отворачивается к Гере.

Охуенная у меня семья. Даже отец умеет устроить допрос двумя словами, одно из которых «ничего».

За столом мать кормит Геру с той решительностью, которую в нашей семье принимают за любовь и не обсуждают. Перед котёнком появляются суп, мясо, салат, пирог и ещё одна тарелка, назначение которой не успевает выяснить даже она.

— Так ты невролог? — спрашивает мать, передавая ей хлеб.

— Да. Я недавно приехала, поэтому пока только привыкаю к отделению и к городу. Но мне очень нравится. То есть работать нравится. Город тоже. Я просто его почти не видела, кроме дороги до больницы и…

— И квартиры Косты, — заканчивает сестра.

Гера так резко опускает ложку, что та звякает о край тарелки.

— С-служебной квартиры. Она не его. В смысле он там жил раньше, но больница поселила меня туда из-за путаницы с жильём. Мы не планировали жить вместе.

— Особенно я, — подтверждаю я. — Прихожу со смены, а у меня на кухне невролог. Ещё и босиком.

— Почему босиком? — спрашивает мать.

— Обувь сняла, — говорит отец. — Воспитанная.

Сестра кивает с совершенно серьёзным лицом:

— Повезло. Мог попасться невролог в сапогах.

— Родные, сука, — говорю я.

Гера зажимает губы, но всё равно смеётся. Уже второй раз за сегодня моя семья доводит её до смеха быстрее, чем я, и мне это почему-то нравится сильнее, чем должно.

Мать пользуется моментом и подкладывает ей ещё мяса.

— Спасибо, правда. Мне уже достаточно.

— Она так говорит, когда врёт, — сообщаю я.

Гера поворачивается ко мне.

— Я не вру.

— Вчера тоже говорила, что тебе достаточно. История показала обратное.

Пауза длится ровно столько, чтобы смысл добрался до всех.

Мать поджимает губы.

Сестра давится водой.

Отец медленно опускает вилку.

Гера становится цвета гранатового сока.

Я понимаю, что произнёс это за семейным столом, только когда исправлять уже нечего.

— Я имел в виду еду, — говорю я.

— Конечно, — отвечает отец.

Сестра уходит смеяться в салфетку.

Гера смотрит на меня с таким потрясением, будто вчера я не делал с ней ничего неприличнее совместного заполнения документов.

Наклоняюсь к её уху.

— Ешь, котёнок. Хуже уже не будет.

— Для тебя, возможно.

Вот теперь я улыбаюсь.

В присутствии моей семьи Гера заикается сильнее. Не потому, что её давят. Наоборот. Мать спрашивает о работе, отец — о переезде, сестра хочет знать, правда ли я в больнице такой же невыносимый, как дома. Никто не устраивает проверку. Никто не намекает на свадьбу и не ищет в Гере подвох. Её просто включают в разговор так быстро, что она не успевает построить привычную стену из вежливых формулировок.

— Коста на работе очень… профессиональный, — осторожно говорит она.

— Ты сейчас выбирала слово? — спрашивает сестра.

— Да.

— И не выбрала «громкий»?

— Я хотела быть вежливой.

— Котёнок, ты живёшь со мной. Поздно беречь репутацию.

— Я не берегу твою репутацию. Я берегу семейный обед.

Сестра хлопает ладонью по столу.

Мать смеётся первой. Потом отец. Гера пугается собственного ответа и тут же пытается объяснить, что не хотела меня обидеть.

Я не слушаю объяснение.

Смотрю на неё среди моих людей и не могу понять, какого хуя всё выглядит настолько естественно.

Она сидит на краю стула, всё ещё держит спину слишком ровно, краснеет каждый раз, когда сестра произносит «котёнок», и уже второй раз незаметно откладывает мне кусок пирога, потому что решила, будто я мало ел.

Я привёз её сюда первый раз. Но мать уже спорит, сколько ей положить, отец слушает про работу, сестра ржёт над нами обоими — и никто не ведёт себя так, будто за столом появился чужой человек.

Вот эта нормальность и бьёт сильнее всего.

Поебались. Отлично поебались. На этом взрослые люди с моей системой ценностей обычно расходятся по своим делам, а не проверяют, передали ли женщине салат, не слишком ли жирное мясо и почему она моргает дольше обычного.

Мои руки помнят её голой. Мать уже заворачивает ей пирог домой. Отец слушает её рассказ о работе. Сестра называет котёнком и явно собирает материал против меня.

А я сижу посреди всего этого и охуеваю не от них.

От себя.

— Всё, — говорю, забирая у матери ложку, которой та собирается