Ваша вина - Мерседес Рон

Он приблизился вплотную и прошептал мне на ухо: — Сегодня вечером, когда все разойдутся… Я не сводила глаз с прохода, где люди выбирали йогурты, сыры и замороженные продукты. — …ты станешь моим десертом, — закончил он, демонстрируя мне баллончик со взбитыми сливками, который взял секундой ранее.

Я посмотрела на него в ответ и заметила желание, отражавшееся в его кристально чистых глазах.

— Нужно ли мне напоминать, чем всё закончилось, когда мы пытались сделать это в последний раз? — не удержалась я от комментария, изо всех сил стараясь не рассмеяться при воспоминании о Нике, с ног до головы покрытом взбитыми сливками и пытающемся успокоить Энди, который решил, что именно в этот вечер ему самое время подхватить отит. От воспоминания о том, как Ник в спешке одевался, чтобы отвезти малыша в отделение неотложной помощи в три часа ночи, не успев даже принять душ — настолько Эндрю было плохо, — меня передернуло.

Ник бросил взгляд на нашего сына, который заливисто рассмеялся. — У нас с ним мужской уговор, — сказал он. — Энди пообещал мне, что проспит всю ночь в своей комнате, правда, малыш?

— Дааааа! — закричал Эндрю. Судя по его энтузиазму, мне казалось, что он понял всё с точностью до наоборот.

Я рассмеялась, увидев, как Ник нахмурился, осознав, что его фантазия оказалась под угрозой.

Я перехватила тележку, и мы продолжили делать покупки.

На мгновение я забыла обо всех наших проблемах. Забыла, что скоро Ник снова улетит в Нью-Йорк, что пресса пытается уничтожить его репутацию и что нам придется начать ходить с охраной. Вот почему, подойдя к кассе, я осознала, что мы совершили огромную ошибку, отправившись в супермаркет одни в тот день.

Я заметила их раньше Ника. Я ничего ему не сказала, пока мы расплачивались и складывали продукты в пакеты, но в итоге столкновения было не избежать, как только мы вышли, чтобы направиться к парковке.

На этот раз журналистов было трое, с их огромными фотокамерами, и они дождались, пока мы выйдем из супермаркета, чтобы начать снимать без нашего разрешения.

Те самые девушки, которые заигрывали с моим мужем, теперь таращились на нас из своей машины с открытыми ртами. Одна из них достала телефон и начала снимать, как будто мы были знаменитостями, и она осознала это только сейчас.

— Блядь, — тихо выругалась я.

Не раздумывая ни секунды, Ник направился прямиком к машине, игнорируя журналистов и их возмутительные вопросы.

Пока он перекладывал содержимое тележки в багажник, я поспешила усадить Энди в автокресло.

А затем это случилось.

Один из журналистов задал тот самый омерзительный вопрос, вопрос, который разбил мне сердце и вызвал жгучее желание причинить ему очень, очень сильную боль.

— Вы прячете лицо ребенка, потому что он родился умственно отсталым? — Он произнес это со смехом, и в его голосе прозвучало столько злобы, что по моей спине пробежал холодок.

Время словно остановилось, как будто весь мой мир затаил дыхание.

Резкий хлопок, с которым захлопнулась дверца багажника, послужил достаточным сигналом того, что должно было произойти мгновением позже.

В ужасе я увидела, как Ник наносит удар кулаком в лицо этому ублюдку, и тот валится на землю вместе со своей камерой.

И тогда всё превратилось в сущий ад.

Двое других журналистов продолжали щелкать камерами, девицы из супермаркета снимали всё на телефоны, как и все случайные прохожие.

— Ник! — закричала я, увидев, как журналист поднимается на ноги и бросается на него. Нет, нет, нет. Они же снимали его, Боже мой!

— Ник, не надо! — завизжала я, но он меня не слушал.

Как будто меня там вообще не было, как будто вся зрелость, весь с таким трудом обретенный самоконтроль внезапно испарились перед лицом взрослого мужчины, который посмел прицепиться к нашему сыну, намекая на то, что наш ребенок — плод инцеста, которого ни один из нас не совершал. Ради всего святого!

Мой сын кричал, я кричала, люди вокруг кричали, а журналисты только и делали, что щелкали, щелкали, щелкали камерами. Боже мой. Эти фотографии окажутся во всех таблоидах страны на следующий же день.

А потом, словно этого было мало, подоспели двое полицейских, чтобы оттащить Ника от этого ублюдка.

— Он сломал мне нос! — завопил папарацци; кровь заливала его белую рубашку, придавая сцене еще более устрашающий вид, чем было на самом деле.

Полицейский схватил Ника и прижал его к машине.

Он начал сопротивляться, и второй офицер помог напарнику скрутить его.

С ужасом я увидела, как они достают наручники.

— Пожалуйста, умоляю вас, не делайте этого здесь, у всех на виду! Этот придурок оскорбил нашего сына, чтобы спровоцировать его. Умоляю, мой сын всё видит… — в отчаянии взмолилась я; по моим щекам текли слезы.

Ник посмотрел на меня с болью и раскаянием. Я увидела, как его глаза наполнились слезами, а затем он побежденно прислонился лбом к крыше машины.

Полицейский заново оценил ситуацию.

— Сопротивление оказывать будете? — спросил он.

Ник молча кивнул в знак согласия, и полицейские его отпустили.

Мой муж стоял ко мне спиной, но я слышала его тяжелое, прерывистое дыхание.

Энди плакал и кричал: «Мамааа, мамааа», но я не собиралась доставать его из машины. Я никому не позволю сделать еще хоть одну его фотографию, не позволю ему стать участником этого ада.

— Вы Николас Лейстер? — спросил полицейский.

Ник повернулся к нему и кивнул.

Офицер обернулся к журналисту — похоже, он уже понял, как всё было на самом деле.

— Ты донимал эту семью, чтобы подороже продать свои дерьмовые фотки? — с презрением спросил полицейский.

Мы были в Лос-Анджелесе, папарацци здесь зарабатывали на жизнь тем, что пытались спровоцировать знаменитостей: актеров, певцов, кого угодно, лишь бы СМИ были готовы заплатить за скандальные снимки.

Сукины дети.

— Он сломал мне нос! — снова завопил журналист.

Полицейский повернулся ко мне.

— Ты в порядке, дочка? — спросил он меня.

Я кивнула.

— Можете увозить ребенка, здесь больше никто ничего не сфотографирует, — сказал мужчина, кивнув сначала своему напарнику, а затем в сторону фотокамер. — Давайте-ка проследим, чтобы они всё удалили, прежде чем убраться отсюда.

— Это незаконно! — завопил другой репортер.

Полицейский сделал угрожающий шаг в его сторону.

— Подай на меня в суд, — не моргнув глазом, бросил он.

Тот открыл было рот, чтобы ответить, но полицейский его перебил.

— Или, если предпочитаешь, я могу проводить тебя в участок, и там ты нам всё объяснишь. Будет очень интересно послушать твою версию событий.

— Я