Котёнок Котаева - Тиаверра

— А на заднем сиденье, значит, всё можно? — заикается она и тут же краснеет от собственной смелости.

— Там хотя бы я не отвечаю за рулевое управление. Двигайся.

Выхожу, обхожу машину и открываю заднюю дверь со стороны Геры. Она выбирается из переднего пассажирского кресла и на секунду задерживается рядом со мной. Вокруг тихо, лишь издалека светятся окна приёмного; кладу ладонь ей на поясницу.

— Последний шанс сесть вперёд, пристегнуться и всю дорогу рассказывать, что имела в виду невинную благодарность.

— Н-не невинную, — выговаривает она, снова краснея.

Залезаю в салон через заднюю дверь со стороны водителя и устраиваюсь спиной к спинке, сдвинувшись к центру. Гера медлит секунду, потом забирается следом и закрывает дверь. Теперь между моими бёдрами ей есть место.

Гера сидит рядом, колени вместе, руки на них. Только дыхание выдаёт, что минуту назад эта скромная женщина проверяла ладонью мою способность водить машину.

— Иди сюда.

Она придвигается, оставляя между нами ещё слишком много воздуха.

— Ближе.

— Там почти не осталось места.

— На мне осталось.

Гера смотрит вниз, наконец понимая, куда именно я предложил ей сесть.

— Коста, я не знаю, как…

— Сейчас узнаешь. Колени по обе стороны от моих бёдер. Сама, котёнок. Я хочу увидеть, как сильно ты на самом деле не хотела ждать до дома.

Кладу ладони ей на талию, но не тяну. Гера краснеет так, будто я приказал раздеться посреди парковки, набирает воздух и всё-таки ставит колени по обе стороны от моих бёдер. Рабочие брюки натягиваются, мешая развести ноги удобнее.

— Вот теперь плохая идея стала организационно сложной, — сообщаю я.

Гера тихо смеётся мне в шею, уже устраиваясь удобнее.

— Ты сам сказал сесть сверху.

— Я не знал, что больница одела тебя против разврата.

— Больница меня не одевала.

— Не защищай её. У нас с ней сегодня сложные отношения.

Она поднимает лицо. Голубые глаза огромные, щёки горят, губы приоткрыты. Моя мягкая, невозможная женщина прижимается ко мне через одежду и всё ещё выглядит так, будто случайно зашла не в ту машину.

Хватаю её за затылок и целую так, как хотел весь ебучий день: жадно, глубоко, без пробного касания. Нахожу её губы, прикусываю нижнюю, провожу языком по её языку — и Гера отвечает сразу, цепляется за мои плечи, прижимается грудью и двигает бёдрами, будто натянутой ткани между нами вообще нет.

— Вот так, — отрываюсь на полвдоха и снова кусаю её нижнюю губу. — Весь день краснела, глаза прятала, хорошего врача изображала. А сама уже решила залезть на меня прямо под окнами отделения.

— Я не решила именно под окнами.

— Место не согласовала? Какая безответственность.

Она снова целует меня, явно рассчитывая заткнуть. Херово меня знает: позволяю ей несколько секунд целовать меня молча, а потом шепчу прямо в поцелуй — медленно, грязно, почти не отрываясь. Рассказываю, как хотел запереть дверь кабинета, когда она сидела передо мной с бутербродом; как считал минуты, пока она спала за стеной; как на финальном кадре смотрел не в камеру, а на её грудь под голубой тканью и прикидывал, сколько секунд понадобится, чтобы снять с неё дома эти ебучие брюки.

— А потом ты решила залезть ко мне на колени посреди парковки, — заканчиваю я. — Умная женщина. Приоритеты наконец-то на месте.

Гера прячет лицо у меня на плече.

— Не прячься. Сама начала.

— Ты это каждой говоришь?

— Нет. Другим не приходится объяснять, что после твоих серых шортиков я ни с кем не трахался. Даже Лике отказал, хотя она позвонила первой.

Она замирает и поднимает голову.

— То есть совсем ни с кем?

Блядь. Одно слово — и её ладони уже лежат не так. Она не отстраняется, но тело становится осторожнее.

— Ни с кем. До тебя была Лика. После — тишина, злость и я, который не понимает, какого хрена ему больше никто не нужен.

— А ты хотел?

— Я хотел понять, какого хуя не хочу. Потом ты влезла мне под кожу, в кровать, в семью и теперь в машину. На исследования времени не осталось.

Гера смотрит ещё секунду, потом тихо произносит «хорошо», снова прижимается ко мне и целует.

Вот это её «хорошо» сносит мне крышу сильнее любой грязной фразы.

Просовываю руки под край халата, добираюсь до мягких боков, веду ладонями выше. Она выгибается, когда накрываю грудь через тонкую ткань. Соски уже твёрдые.

— Котёнок пришёл благодарить подготовленным.

— Я ничего не готовила.

— Тем хуже. Значит, ты всегда такая под моей рукой.

Расстёгиваю верхние кнопки, сдвигаю чашку бюстгальтера и провожу большим пальцем по соску. Гера вздрагивает всем телом. Смотрит на затемнённое окно, на далёкие фонари, потом снова на меня.

— Нас могут увидеть?

— Если кто-нибудь подойдёт вплотную и очень захочет умереть.

— Коста.

— Стёкла тёмные. Дальний ряд пустой. Но мы всё равно в больнице. Поэтому брюки останутся на тебе, а вести себя тихо будет твоей задачей.

— Почему моей?

— Потому что я в себе уверен.

Она смотрит с таким недоверием, будто совсем недавно не провела со мной ночь под одной крышей с моей семьёй.

— Ты не был тихим.

— Клевета. Я был эмоционально убедительным.

Гера смеётся, и я ловлю смех поцелуем. Одновременно расстёгиваю пуговицу на её брюках. Она приподнимается на коленях, сама тянет молнию вниз. Снять брюки здесь не получится, зато моя ладонь проходит внутрь.

Под бельём горячо и мокро. Веду пальцами по влажным складочкам снизу вверх, раздвигаю их и возвращаюсь к клитору. Смех у Геры ломается на резком вдохе, бёдра сами подаются мне навстречу.

Большой палец находит клитор. Я прижимаю его, веду коротко, жёстко — и Гера дёргается у меня на коленях, пальцы впиваются в плечо.

— Вот так, котёнок. Не убегай от того, чего сама захотела.

Она пытается спрятать лицо, но я ловлю подбородок.

— Не прячься в моё плечо. Я хочу видеть, как ты сама двигаешься под моей рукой.

— Я не могу одновременно.

— Можешь. В горах ты сама закрыла дверь. Сегодня сама полезла ко мне. Не заставляй меня самое интересное додумывать.

Гера заставляет себя открыть глаза. Дышит часто, губы искусаны, щёки пылают. Двигается навстречу моим пальцам сначала едва заметно, потом смелее.

Господи, какая же она красивая, когда перестаёт думать, как