Котёнок Котаева - Тиаверра

Говорю спокойно, почти лениво — так, как всегда разговаривал с женщинами, которым ничего не обещал.

— Сейчас я тебя не хочу. Если когда-нибудь захочу увидеться — позвоню сам. А ты меня не жди.

Рядом щёлкает дверная ручка. Гера соскальзывает с моих колен и выбирается через заднюю пассажирскую дверь. Я не удерживаю её.

— Гера.

Сбрасываю звонок, не дослушав Лику, и выбираюсь следом.

— Подожди.

Гера стоит у задней пассажирской двери, но не поворачивается.

— Я не собирался к ней.

— Я знаю.

— Тогда какого хуя ты уходишь?

Она медленно оборачивается. Щёки ещё розовые после моих рук, губы припухли от поцелуев, одна пуговица на халате пропущена. Мой котёнок. Не злой, не холодный — просто растерянный и уже почти заплакавший.

— Потому что ты ей не отказал. Не совсем.

— Я, блядь, сказал, что не еду к ней. Ни сегодня, ни завтра.

— Вот именно, — тихо произносит Гера. — А послезавтра?

Ответ застревает где-то между горлом и моей охуенной честностью.

— Я не знаю, что будет послезавтра.

Она кивает, будто именно это и хотела услышать. Только глаза опускает.

— Я знаю. Ты ничего мне не обещал. Просто после твоей семьи, после нас, после того, как ты сказал, что больше ни с кем не был… я почему-то решила, что других уже не будет. Даже если мы это вслух не назвали.

Последние слова она выговаривает с трудом, запинаясь и краснея так, будто виновата в том, что поверила мне больше, чем я позволял.

И мне, сука, нечем от неё отбиться.

— Я отвезу тебя домой.

— Не надо. Я вызвала такси.

— Отмени.

— Нет.

Тихо, без объяснений. Я слышу её «нет» и не спорю. Котёнок уже вызвала такси.

Пока я слушал Лику, она успела вызвать такси. Машина уже сворачивает на парковку.

Я могу открыть дверь своей машины, посадить её, увезти домой и по дороге объяснить всё так убедительно, что она снова начнёт понимать меня лучше себя.

Поэтому остаюсь на месте.

Гера садится в такси. Перед тем как закрыть дверь, смотрит на меня.

— Я напишу маме и несколько дней поживу в гостинице. Мне нужно подумать.

— О чём?

— О том, смогу ли я дальше быть рядом и каждый вечер бояться следующего утра.

Дверь закрывается, машина уезжает.

Я стою на больничной парковке с её запахом на руках и впервые понимаю: честность не делает меня правым.

Домой возвращаюсь через час. В прихожей нет её мягкой сумки. На кухне нет голубой чашки. Дверь комнаты открыта, часть вещей исчезла вместе с чемоданом.

— Котёнок?

Никто не отвечает. В квартире впервые некого ловить.

Коста

Гериного голубого шарфа на крючке нет.

Стою в прихожей и смотрю на пустое место так долго, будто эта мягкая тряпка могла самостоятельно вызвать такси, собрать чемодан и съебаться от мужчины, который слишком гордился своей честностью.

Не могла.

Это сделал мужчина.

В квартире ничего не произошло. Стены не раздвинулись, свет не погас, сосед сверху всё так же двигает мебель с упорством человека, которому по ночам является новый план комнаты. Только исчезли несколько Гериных вещей — и мои квадратные метры внезапно перестали быть домом. Отличный результат для мужика, который всю жизнь следил, чтобы ни одна женщина не занимала в его жизни слишком много места.

На кухне нет её чашки. Не в сушилке, не возле чайника, не на краю стола, где она оставляла её каждый раз, хотя дважды обещала ставить в шкаф. Исчез пакет с ванильным чаем, баночка мёда и маленькая ложка, которой Гера размешивала сахар так сосредоточенно, словно от этого зависело кровоснабжение головного мозга.

Мои вещи остались на местах.

Очень удобно.

Можно снова жить так, как я жил до неё: приходить когда захочу, приводить кого захочу, не объяснять никому, почему полотенце висит не на том крючке и какого хуя в холодильнике поселилась гречка в трёх одинаковых контейнерах.

Телефон вибрирует в кармане. Лика.

Следом приходит сообщение от женщины, с которой я не виделся месяца два. Потом ещё одно — от имени, которое раньше вызывало приятные воспоминания и совершенно конкретную реакцию организма.

Сейчас все три выглядят как рекламная рассылка.

Ещё неделю назад я бы выбрал одну, договорился о времени и к вечеру вспомнил, за что люблю взрослые отношения без лишних вопросов. Сейчас представляю чужие духи в прихожей, чужие туфли возле Гериных кроссовок — и внутри поднимается такое раздражение, будто эти женщины уже без разрешения полезли в мой шкаф.

Никто не полез. Никто даже не виноват.

Это я каким-то образом успел завести котёнка, потерять котёнка и теперь охраняю от других женщин пустую квартиру.

Выключаю звук и иду в комнату Геры.

Она забрала не всё. На спинке стула висит кардиган. На подоконнике лежит резинка для волос. Из-под кровати торчит один серый носок.

Наклоняюсь, достаю.

Второй нахожу возле шкафа. Третий — между стеной и тумбочкой.

Три одинаковых носка.

Или один котёнок действительно настолько опасен в быту, или где-то в мире сейчас существует четвёртый носок, которому ещё хуже, чем мне.

Раскладываю находки на кровати, фотографирую и открываю переписку с Герой.

«Ты забыла троих».

Смотрю на сообщение.

Стираю.

Это не про носки. И она поймёт.

Я тоже понимаю, поэтому впервые за много лет не знаю, что написать женщине.

Сплю херово. В половине третьего захожу на кухню, открываю холодильник и обнаруживаю, что Гера оставила мне кастрюлю супа. На крышке записка её почерком: «Разогреть. Не только кофе».

Даже уходя, котёнок позаботился, чтобы я не сдох.

Охуенно.

Ем холодным прямо из кастрюли и злюсь на неё, на себя и особенно на то, что суп вкусный.

Утром квартира выглядит ещё пустее. Не потому, что стало светло. Просто ночью можно было делать вид, что Гера на дежурстве.

В девять она пишет:

«Я приеду после смены за оставшимися вещами. Тебе удобно около семи?»

Мне неудобно, что она вообще собирается их забирать.

«Приезжай».

Без котёнка. Без шутки. Без просьбы остаться.

В больнице её вижу дважды. Сначала — через стекло ординаторской. Гера стоит у стола, объясняет что-то пациентке и показывает на снимке, где именно врачи будут смотреть изменения. Спокойная, собранная, с привычно мягким голосом. Будто вчера не сидела у меня на коленях