Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова
И, как ни странно, стало лучше.
На встрече в три я почти не думала о Максиме. Почти. Фиксировала решения, сроки, ответственных. Власов говорил коротко, партнеры спорили, один мужчина пытался уходить от конкретики, но Кирилл Сергеевич так посмотрел на него поверх распечатки, что тот внезапно вспомнил все даты. Я даже записала себе на полях: «Учиться смотреть так на Максима». Потом быстро зачеркнула. Нельзя писать такие вещи в рабочем блокноте. А то потом найдут и решат, что Кравцова осваивает корпоративные навыки слишком широко.
После встречи Власов взял у меня протокол, просмотрел.
— Лучше.
Я подняла глаза.
— Правда?
— Да.
И всё.
Одно слово.
Но в груди почему-то стало тепло.
Глупо. Непрофессионально. Опасно.
Я быстро забрала блокнот.
— Я доработаю и отправлю.
— До конца дня.
— Да.
— И сегодня уходите вовремя.
— Я помню.
— Хорошо.
Я вышла из переговорной и почти дошла до рабочего места, когда телефон завибрировал.
Звонила мама.
Я ответила сразу.
— Что случилось?
Уже даже не «привет». В нашей семье теперь все звонки начинались с диагноза.
— Алина, не пугайся.
Вот всё.
Я остановилась посреди коридора.
— Мам, я просила не говорить эту фразу.
— К нам пришли.
— Кто?
— Женщина из опеки. И участковый.
У меня похолодело всё.
Даже пальцы.
— Что?
— Говорят, поступило обращение о ненадлежащих условиях проживания детей и о том, что ты находишься в нестабильном состоянии. Они у ворот.
Я закрыла глаза.
Максим.
Конечно.
Письмо работодателю не сработало так, как он хотел. Школа зафиксировала. Власов поставил границы. Значит, удар с другой стороны.
— Не открывай без документов, — сказала я, уже разворачиваясь к кабинету. — Попроси удостоверения, сфотографируй, включи запись. Я еду.
— Алина.
— Что?
Мама помолчала.
И сказала тихо:
— Они не одни.
Сердце ухнуло.
— Кто с ними?
— Татьяна Борисовна. И Максим.
Глава 18. Проверка
Я стояла посреди коридора «Власов Групп» и держала телефон так, будто он сейчас мог взорваться.
Опека.
Участковый.
Татьяна Борисовна.
Максим.
У ворот маминого дома.
Всё. Отлично. Просто замечательно. Мужчина, с которым я прожила десять лет, решил не ждать суда и сразу устроить выездной спектакль «Посмотрите, какая мать плохая, даже дом старый». Причем привез с собой свою мать, потому что без Татьяны Борисовны любая проверка, видимо, считалась неполной. Как борщ без соли. Или развод без нервного срыва.
— Мам, — сказала я, стараясь, чтобы голос не развалился прямо в трубку. — Никого, кроме официальных лиц, не пускай. Поняла? Максима и Татьяну Борисовну — нет. Пусть стоят за калиткой и украшают улицу.
— Я поняла, — ответила мама. — Удостоверения попросила. Женщина из опеки показывает, участковый тоже. Максим возмущается.
— Пусть возмущается на свежем воздухе.
— Он говорит, что ты опять устраиваешь цирк.
— Передай, что билеты сегодня по записи.
Мама на секунду замолчала.
— Алина, ты сейчас едешь?
— Да.
— Не лети. Дети со мной. Соня в комнате, Даня рядом. Они не слышат подробностей.
Не слышат подробностей. Хорошо. Хотя в нашей жизни подробности уже сами бегали за детьми, хватали их за рукава и говорили: «Привет, мы взрослая грязь, познакомимся?»
Я сбросила звонок и почти врезалась в Светлану, которая вышла из-за перегородки с папкой.
— Что теперь?
— Опека у маминого дома.
Светлана даже не спросила «какая опека». Вот за это я ее уважала. Умная женщина быстро поняла, что у Кравцовой если что-то происходит, то сразу крупным шрифтом.
— Иди к Власову, — сказала она. — Сейчас.
— Он на встрече.
— Пусть встреча подождет. У тебя дети.
Я развернулась к кабинету Кирилла Сергеевича и внезапно почувствовала жуткую усталость. Не физическую. Хотя физической тоже хватало, можно было продавать в мешках. Но больше всего устала именно от того, что снова надо объяснять. Снова говорить: простите, у меня опять пожар. Простите, мой муж снова делает больно. Простите, я опять не просто сотрудник, а ходячий семейный кризис с временным пропуском.
Я постучала.
— Войдите.
Власов сидел за столом с двумя мужчинами в костюмах. На столе были документы, ноутбук, вода, какие-то схемы. Всё выглядело серьезно, дорого и совершенно не готово к фразе «у меня опека у калитки». Я замерла на пороге.
— Простите. Можно вас на минуту?
Он посмотрел на меня.
И сразу понял.
Не знаю как. Может, у меня лицо стало отдельным документом с пометкой «срочно». Может, за последние дни он уже выучил мой вид перед катастрофой. Власов закрыл папку.
— Коллеги, пять минут.
Мужчины переглянулись, но спорить не стали. Вышли. Я проводила их взглядом и почувствовала себя человеком, который ворвался в чужую нормальную работу с мешком личного ада.
— Что случилось? — спросил он.
— Опека приехала к маме. И участковый. По обращению Максима, видимо. Он там. С Татьяной Борисовной.
Я сказала это быстро, почти без пауз, потому что боялась: если остановлюсь, голос сорвется.
Власов поднялся.
— Документы у них проверили?
— Мама проверяет. Я сказала фотографировать.
— Юристу позвонили?
— Сейчас позвоню.
— Водитель ждет внизу. Я предупрежу.
— Кирилл Сергеевич…
— Без споров.
— Я не хочу, чтобы вы снова…
Он посмотрел на меня. Спокойно. Но так, что я замолчала на половине фразы.
— Это не помощь с условием, Кравцова. Это логистика. Езжайте.
Логистика.
Конечно.
Моя жизнь горит, дети могут испугаться, у ворот стоит опека, а у Власова это логистика. И, знаете,