Котёнок Котаева - Тиаверра

Он выходит из лестничной двери, я поворачиваю за угол, и мы едва не сталкиваемся. Коста успевает поймать меня за локти. Тепло его ладоней проходит через халат мгновенно.

— Осторожнее, котёнок.

Он произносит это привычно. Потом лицо меняется, и руки разжимаются.

— Извини.

Коста никогда не извиняется за прикосновения.

Мне становится ещё больнее.

Потому что его ладони уже знают мои локти, талию, бёдра и каждое место, где я начинаю дрожать. А теперь он держит их вдали от меня так осторожно, будто я стала не женщиной, которую он целовал до потери мыслей, а свежим ожогом. Хочется самой вернуть его руки. Хочется вспомнить, зачем я ушла. Оба желания одинаково сильные, и от этого внутри тесно.

— Всё нормально.

— Нет. Нормально ты жила у меня дома. А сейчас мы посреди коридора изображаем незнакомых врачей и оба врём.

— Мы не незнакомые.

— Охуенно. Уже легче.

Он выглядит невыспавшимся. Ворот хирургического костюма расстёгнут, волосы растрёпаны, под глазами тени. Всё равно красивый так, что рядом с ним хочется одновременно заикаться и совершать ошибки.

— Ты ел? — спрашиваю я.

Коста смотрит на меня несколько секунд.

— Нет.

Достаю из сумки контейнер с сырниками. Я взяла их два, потому что в гостинице завтрак включён, а привычка кормить Косту почему-то тоже включилась.

Протягиваю.

— Возьми.

— Ты ушла от меня и всё равно носишь мне еду.

— Я не перестала о тебе беспокоиться.

Это почти признание, только в контейнере с сырниками. Говорить о чувствах Косте страшно. Кормить его значительно проще. Еда не требует обещаний и не спрашивает, что будет послезавтра.

— Вот это и делает всё совсем хуёво, Гера.

Он забирает контейнер, но не открывает.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Из приёмного отделения зовут невролога. Почти одновременно у Косты звонит служебный телефон.

Через несколько минут мы оказываемся у одной кровати.

Женщине утром провели небольшую урологическую операцию под спинальной анестезией. Чувствительность и движения должны постепенно возвращаться, но медсестру насторожило, что слабость в ногах не уменьшается, а усиливается. Пациентка жалуется на резкую боль в спине и не чувствует, когда её касаются ниже определённого уровня.

— Сначала было одинаково с обеих сторон, — говорит медсестра. — Сейчас левая нога почти не двигается.

Коста уже просматривает анестезиологическую карту и время введения препаратов. Я прошу пациентку согнуть колени, пошевелить стопами, сравниваю силу и чувствительность справа и слева. Проверяю, где именно меняется ощущение прикосновения.

Слабость асимметричная и нарастает. Это не похоже на обычное равномерное окончание блока.

— Есть задержка мочи и новая сильная боль в спине, — говорит врач отделения.

— Ждать нельзя, — отвечаю я. — Нужно срочно исключать компрессию спинного мозга или корешков, в том числе гематому. Нужны экстренная визуализация и нейрохирург.

Коста поднимает голову от карты.

— Согласен. Я организую мониторинг и перевод. Поднимайте нейрохирурга, МРТ предупреждаем сейчас.

Он не повторяет за мной громче. Не объясняет всем, что я имела в виду. Не забирает решение.

Просто делает так, чтобы оно немедленно стало действием.

Мы работаем рядом без лишних слов. Он следит за жизненно важными показателями и готовностью к транспортировке, я фиксирую динамику неврологического дефицита и передаю картину нейрохирургу. Личное между нами исчезает до тех пор, пока пациентку не увозят.

После закрывшихся дверей личное возвращается сразу.

Сначала запах его кожи и знакомого одеколона. Потом память о ладонях. Потом всё остальное — гостиничная кровать, пустая половина ночи, голубая чашка на его кухне. Моё тело вообще не понимает, что мы сейчас пытаемся принять разумное решение. Оно видит Косту и голосует за немедленную отмену разума.

Коста стоит напротив, сжав челюсть. Я знаю, что ему хочется коснуться меня. Мне хочется сильнее.

Ни один из нас не двигается.

— Хорошо увидела, — говорит он.

— Медсестра хорошо заметила изменение.

— Она заметила, что что-то не так. Ты сказала, что именно нельзя пропустить.

От похвалы становится тепло и неловко.

— Спасибо.

— Не говори мне «спасибо» таким голосом. Я и так держусь на честном слове, а оно у меня последнее время ненадёжное.

Я краснею.

Конечно. Даже когда у меня разбито сердце, этот мужчина способен одной фразой отправить всю кровь к лицу. Очень полезная физиологическая особенность. Можно не делать анализы — достаточно поставить рядом Косту и наблюдать кровообращение в реальном времени.

Коста коротко улыбается и уходит первым.

К вечеру нас вызывают на встречу с Натальей Андреевной, заведующей PR-направлением и сотрудницей отдела кадров. На столе лежат распечатки смен, съёмок и сообщений из рабочего чата.

Раньше я бы села возле Косты. Сейчас выбираю стул напротив. Он замечает, но ничего не говорит.

Наталья Андреевна начинает с того, что никто не хотел создавать мне неудобства. Рита извиняется за сегодняшнее сообщение. Отдел кадров объясняет, что неофициальные замены вообще не должны попадать в итоговый график без подтверждения обеих сторон.

Все смотрят на меня.

Ладони становятся влажными. Я вытираю их о халат под столом.

Хочется найти глазами Косту и получить от него привычную уверенность. Он сидит напротив и действительно смотрит на меня. Не спасает. Не кивает, что говорить. Просто остаётся рядом — такой большой, злой за меня и непривычно тихий. И я вдруг понимаю: если сейчас справлюсь сама, он будет гордиться сильнее, чем если разнесёт этот кабинет вместо меня.

— Я не думаю, что кто-то делал это специально, — начинаю я. — И я действительно соглашалась помогать. Но иногда я соглашалась на одно дежурство, а потом в расписании появлялись ещё консультации или съёмка. Или я писала «ладно» человеку лично, а в общем чате это уже звучало как утверждённое решение. Я понимаю, что сама должна была уточнять. Просто… мне сложно отказывать, и я не хочу, чтобы это считалось согласием на всё остальное.

Голос дрожит. Я делаю вдох.

— Поэтому я прошу, чтобы замена смены подтверждалась отдельно мной и ответственным за график. И чтобы съёмка не ставилась в отдых после дежурства без отдельного вопроса. Если я отказываюсь, это не значит, что я не хочу помогать больнице или плохо отношусь к коллегам. Это значит только то, что я не могу именно сейчас.

Наталья Андреевна кивает и делает пометку.

— Это разумно. Так и закрепим.

Я ждала спора. Объяснений. Может быть, раздражения.

Получаю правило на одном листе.

Коста молчит.

Ни разу не перебивает. Не добавляет, что предупреждал. Не рассказывает, сколько раз находил меня без