Котёнок Котаева - Тиаверра
Раньше было проще. Женщина хочет большего — я повторяю правила. Не устраивает — дверь никто не запирал. Удобная система: честная, чистая и совершенно безопасная для человека, который никогда не оставался один в квартире с тремя женскими носками и кастрюлей супа.
Гера не потребовала от меня стать другим.
Она просто отказалась ломать себя об того, кем я был.
И вот это, сука, оказалось сильнее любого ультиматума.
Утром начинаю с Лики.
Её имя на экране не вызывает ни желания, ни привычного предвкушения. Только неприятную ясность: если оставлю хотя бы одну такую дверь приоткрытой, каждое обещание Гере будет красивым пиздежом. Не потому, что обязательно войду. Потому что заранее обеспечу себе возможность.
Звоню сам. Она отвечает после второго гудка.
— Что случилось?
— Ничего. Поэтому разговор будет коротким.
— У тебя коротких разговоров не бывает.
— Сегодня медицинское чудо. Я больше не позвоню тебе ради секса. Ни через неделю, ни через месяц, ни когда мне станет скучно или хуёво. И ты мне не звони в расчёте, что я передумаю.
На другом конце становится тихо.
— Та женщина?
— Гера.
— Значит, всё-таки она.
— Она.
— А если у вас не получится?
Хороший вопрос. Старый я обязательно оставил бы себе эту дверь. Не обещал, не закрыл, сохранил удобный запасной выход.
Именно так я жил: никогда не врал, зато очень внимательно формулировал правду, чтобы она ничего от меня не требовала. Удобная мужская магия. Формально чист, фактически всегда стоишь одной ногой за порогом.
— Тогда я останусь мужчиной, который проебал Геру. Но к тебе запасным вариантом не вернусь. Это будет нечестно и к тебе тоже.
Лика долго молчит, потом выдыхает:
— Ты впервые говоришь со мной как с человеком, а не как с красивым номером телефона.
— Не преувеличивай. Раньше нас обоих устраивало, что разговаривать необязательно.
Она смеётся.
— Иди к своему неврологу, Коста.
— Собираюсь.
— Надеюсь, она тебя помучает.
— Уже. Профессионально.
Заканчиваю разговор и пишу ещё двум женщинам. Без длинных прощаний, покаяния и внезапной любви ко всему человечеству. Просто сообщаю, что встреч больше не будет.
Удалять номера не обязательно. Я не подросток, которого контакт в телефоне способен затащить в постель против воли.
Но удаляю.
Экран на секунду становится непривычно пустым. Никакого трагического ощущения отрезанной свободы. Ни хера. Только облегчение — тяжёлое, взрослое и немного пугающее. Как будто наконец закрыл дверь не потому, что за мной гонятся, а потому, что выбрал, где хочу остаться.
Не для Геры. Она не станет проверять.
Для себя. Чтобы не оставлять собственным правилам лазейку, в которую потом можно будет красиво отползти.
На следующий день захожу к Наталье Андреевне с проектом нового порядка подтверждения смен и медийных задач. Проект подготовил отдел кадров после встречи. Я прочитал его ночью, добавил два пункта и шестнадцать комментариев, из которых половина содержала слова, не рекомендованные для внутренней документации.
В чистовой версии мат убрали.
Смысл оставили.
— Коста Эхсарович, — начинает Наталья Андреевна, — мы уже договорились, что всё изменим. Необязательно было приходить лично.
— Обязательно. Потому что «изменим» в больнице иногда означает «повесим новый лист рядом со старым и продолжим как привыкли». Мне нужен приказ, отдельное подтверждение замен и нормальный интервал между ночным дежурством и съёмкой.
— Гера Александровна просила не это.
— Правильно. Она просила уважать её ответ. Об остальном прошу я — как врач, которого тоже снимают, и как человек, которому надоело смотреть, как хороший специалист превращается в бесплатную заплатку для дыр в расписании.
— Вы сейчас говорите за неё?
Вот он, вопрос, на котором старый Коста уверенно бы поскользнулся.
— Нет. За себя она вчера сказала сама. Я говорю за себя и подписываюсь под правилами, которые будут одинаковыми для всех. Гера мне не подчиняется. Я не буду решать, когда она может работать, отдыхать или сниматься. Но если её имя снова появится в графике без подтверждения, у вас появлюсь я. Очень громко.
Наталья Андреевна снимает очки.
— Вы умеете сформулировать нормальное предложение без угрозы?
— Умею. Но тогда люди не чувствуют серьёзность момента.
Она прячет улыбку и ставит подпись.
К обеду порядок уходит заведующим отделениями и PR-службе. Гера получит его общей рассылкой. Моего имени в документе нет.
Так и должно быть.
Ещё сутки уходят на жилищный отдел.
Смешно: с женщинами я годами решал всё одной честной фразой, а чтобы официально закрепить за Герой её собственное место в квартире, нужны подписи, печати и сотрудница, которая трижды спрашивает, точно ли мы не родственники. На четвёртый раз отвечаю, что собираюсь исправить этот недостаток, и она перестаёт задавать вопросы.
Служебную квартиру выделяли сначала мне, потом туда подселили Геру на основании нового договора, который почему-то всё ещё лежал «на оформлении». Фактически она имела право жить там, но комплект ключей числился один, а все бытовые вопросы проходили через меня.
Очень удобная территория Котаева.
Очень хуёвая основа для общего дома.
Я провожу в кабинете сорок минут, спорю с администратором, нахожу подпись руководителя и получаю два официальных экземпляра договора плюс новый комплект ключей.
Теперь Гера не живёт у меня.
Мы оба живём там.
Остаётся самое сложное — не документы, не женщины и не правила. Слова.
С ними у меня обычно проблем нет. Я могу говорить во время интубации, семейного ужина, секса и собственной казни. Иногда одновременно.
Но речь, от которой зависит, вернётся ли Гера, не складывается.
Пишу три варианта в заметках. Первый похож на административный приказ. Второй — на признание человека, которому недавно провели лоботомию. В третьем слово «котёнок» встречается девять раз, а смысл не встречается вообще.
Больше всего бесит не отсутствие слов. Бесит страх. Я могу спокойно держать чужую жизнь на ладонях, когда монитор орёт и времени на решение несколько секунд. А перед дверью гостиничного номера боюсь, что Гера посмотрит своими голубыми глазами и скажет ещё одно «нет». Правильное. Заслуженное. Такое, после которого придётся уйти и жить с пониманием, что выбрал женщину слишком поздно.
Удаляю всё.
Покупаю цветы.
Просил у девушки в магазине что-нибудь нежное, но не похоронное, красивое, но не