История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Оно гремит против деспотов, против преследований, против инквизиционных мер старого порядка, против доносов, lettre de cachet и драгонад Людовика XIV — и спешит им подражать.

Через свой Комитет надзора оно устанавливает обширную систему шпионажа во всех частях королевства и даже в самом дворце несчастного Людовика XVI[16]. Оно заставляет вооружённую силу поддерживать конституционных священников, которые служат мессу в окружении солдат вместо служек[17]. Оно нещадно преследует церковнослужителей, отказавшихся принести конституционную присягу и вследствие этого отказывающихся приносить гражданскую присягу.

Учредительное собрание отстранило неприсягнувших священников от всякой публичной должности, но по крайней мере назначило им скромную пенсию, чтобы они могли мирно окончить свои дни в кругу семьи; Законодательное собрание идёт дальше: оно лишает их всякого жалованья, всякого возмещения; оно объявляет их подозреваемыми в мятеже против закона и в дурных намерениях против отечества; несколько месяцев спустя оно выносит против них постановление о депортации — не как о наказании, а как о мере общей безопасности — и даёт директориям департаментов непомерное право ставить известное число французов вне общего закона; несколько дней спустя, не доверяя мягкосердечию департаментских властей, оно постановляет, что достаточно доноса двадцати активных граждан, чтобы обязать эти власти воспользоваться этим поистине драконовским правом.

Это была, как видно, организация доносительства, преследования и нетерпимости в самом широком масштабе. Людовик XVI, правда, отказался утвердить эти два декрета; но что сказать о собрании, которое поддаётся подобным увлечениям, рукоплещет оратору — Иснару, — когда тот восклицает: «Против неприсягнувших священников не нужно доказательств!»[18] — и встречает восторженными одобрениями женатых священников, приходящих к его решётке щеголять своим отступничеством[19]?

Единственный вопрос, по которому все фракции Законодательного собрания оказались согласны и который был решён по предложению самого короля, был вопрос о войне, которую следовало объявить германскому императору и германскому сейму. По невероятному ослеплению, по необъяснимому головокружению в начале 1792 года все партии во Франции желали войны, все её хотели, все с радостью встретили торжественный декрет, которым она была объявлена (20 апреля 1792 года). Это потому, что война была неизвестностью, а среди всеобщего недомогания каждый воображал, что из неизвестности родится осуществление его надежд. Одни полагали, что, бросив французов к границам, отвлекут внимание от внутренних волнений; другие думали, что из этой войны явится победоносный генерал, который заставит умолкнуть фракции и придёт восстановить королевскую власть; третьи, наконец, хотели довести дело до крайности и потрясти Европу, провозгласив всеобщее освобождение народов[20].

Бывшие учредители, занимавшие в армии высокие чины, поспешили просить назначений. Умеренная партия думала таким образом создать себе новые точки опоры; но именно тем самым она рассеивалась вместо того, чтобы сплачиваться в единый пучок, разбрасывала свои силы вместо того, чтобы сосредоточивать их; она не видела, что прежде всего нужно было противостоять в Париже революционному гиганту, который, подобно римскому Горацию, станет поочерёдно хватать каждого из своих противников, чтобы вступить с ним в единоборство и без помех заколоть его, прежде чем броситься на другого.

Уже год демагогическая партия благодаря апатии и равнодушию, овладевшим массой парижского населения, молча шла на приступ власти и последовательно выбивала своих противников со всех позиций, которые те сначала занимали без спора.

В начале ноября 1791 года Байи подал в отставку с должности мэра Парижа, которую занимал два с половиной года, и из 80 000[21] граждан, призванных голосовать, лишь 10 300 приняли участие в открытом голосовании о его замещении.

Петион был избран 6 600 голосами против 3 000, отданных Лафайету.

В то же время Манюэль, литератор более чем посредственный, был избран прокурором-синдиком Коммуны; рядом с ним занял место Дантон, который, будучи за несколько месяцев до того призван в генеральный совет департамента, предпочёл более доходную и более влиятельную должность заместителя прокурора-синдика Коммуны[22]. Закон назначил на последние дни 1791 года обновление половины парижского муниципалитета, и это обновление привело туда лиц, взятых из других классов, из других общественных положений и, естественно, проникнутых иными идеями, чем те, что составляли муниципальный корпус при его первоначальном образовании в 1790 году. Уровень ума и знаний понизился в этом совете, который сила обстоятельств призовёт сыграть столь великую роль в готовящихся событиях. Во главе полиции выборы, проведённые в лоне муниципального корпуса, поставили двух новых людей — Паниса и Сержана: один — адвокат без дел, другой — художник без таланта. Их имена, ныне окружённые чудовищной известностью, были тогда неизвестны и не внушали никому опасений. Эти два человека не замедлили захватить огромное влияние, которое даёт управление полицией в таком городе, как Париж, и оттеснили двух своих более старых коллег, Винье и Перрона, ожидая, пока одного добьются отставки, а другого — убийства[23].

Из всех властей, заседавших в столице, лишь одна была откровенно конституционной: генеральный совет департамента, называвшийся тогда департаментом Парижа.

Департамент уже в нескольких памятных обстоятельствах сопротивлялся увлечениям парижского муниципалитета. В частности, он возвысил голос в защиту религиозной свободы и против инквизиторского надзора над королевской семьёй. Директория, избранная в совете и ведавшая всеми административными мерами, возглавлялась почтенным герцогом де Ларошфуко-д’Анвилем и насчитывала в своих рядах Ансона, Талейрана, Демёнье, Бомеца — четырёх бывших учредителей. Генеральным прокурором-синдиком был Рёдерер. Он проповедовал терпимость и даже примирение тогда, когда они уже не были возможны.

Что касается министерства, оно только что было вновь дезорганизовано после пяти или шести неудачных комбинаций. Министр иностранных дел Делессар был предан суду верховного национального суда в Орлеане; военный министр Нарбонн, низвергнутый дворцовой интригой, был отослан, как лакей. Именно в этот момент, в желании сделать новый опыт, несчастный Людовик XVI вздумал взять из рук вождей левой готовое министерство, в котором не знал ни одного члена, даже в лицо. Можно судить по этому, какую степень доверия должен был он оказывать этим случайным советникам.

Двумя главными лицами этого кабинета были Дюмурье и Ролан.

Первый, ловкий интриган, заслуженный пройдоха, неутомимый авантюрист, служил в тайной дипломатии Людовика XV. Он сгорал желанием составить себе место и имя в истории своей страны; но каким образом добудет он эти имя и место, ему было почти безразлично. В день своего назначения министром он прибежал в клуб якобинцев, желая, чтобы подлинный государь дня санкционировал выбор, сделанный королём номинальным из его особы; он дошёл до того, что надел красный колпак, чтобы совершить полный акт присоединения к нравам и идеям этого места; но втайне он только и желал участвовать в самых контрреволюционных происках, лишь бы у них были шансы на успех и лишь бы в плане