История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
Что до нас, кто, полный веры в будущее свободы и в здравый смысл нашей страны, спокойно и безмятежно ожидает истинного и окончательного увенчания здания, возведённого Учредительным собранием, — мы, дети Французской революции, никогда не станем богохульствовать против нашей матери. Поэтому не без боли мы оказываемся вынуждены, по долгу историка, признать, что великое Собрание, когда дошло до применения на практике провозглашённых им принципов, совершило огромные ошибки. Оно могло бы избежать многих из них, если бы имело время опомниться, если бы каждый день не приходилось отвечать на затруднения текущего момента. Раздражённое несвоевременным сопротивлением двора, бравадой первых эмигрантов, оно потеряло хладнокровие и лихорадочно ринулось в область утопий. Безумное самомнение есть почти неизбежное следствие неопытности; поэтому мы видим, что с самого начала своей миссии Учредительное собрание систематически отвергает всё, что вблизи или издалека может походить на английские и американские учреждения. Если какой-нибудь здравомыслящий человек предлагает, чтобы эти учреждения послужили основанием и образцом для творения, которое представители Франции призваны воздвигнуть, тотчас с трибуны, в печати, а вскоре и в клубах слышно, как невежды, самонадеянные люди и утописты — Бог весть, сколь изобильны эти три породы в нашей несчастной стране! — восклицают, что французская нация вполне заслуживает того, чтобы ради неё создали нечто новое, и что старьё, привезённое из соседних стран, ей не подобает.
Так тешат себя красивыми словами, услаждаются пышными прокламациями, рекомендуют согласие новоучреждённым властям, но нисколько не помышляют о практических средствах восстановить между ними единение, если оно хоть на миг окажется нарушенным.
Зато Собрание, которое, казалось бы, столь благосклонно верит во всеобщую добродетель и постоянную гармонию, всё своё недоверие приберегает для исполнительной власти. Оно помещает её на вершину административной иерархии и тем самым делает мишенью для всех нападений, но не оставляет ей права назначать никого из агентов, которыми она якобы руководит, и заранее осуждает её на смешное и полное бессилие.
Административная машина в том виде, в каком она вышла из рук Учредительного собрания, на первый взгляд, быть может, представляла собою целое, способное удовлетворить построивших её неопытных механиков; но, при ближайшем рассмотрении, можно было заметить, что её колёса, на бумаге чудесно пригнанные друг к другу, должны были остановиться при малейшем трении и сломаться при малейшем толчке. Сила действия была тем значительнее, чем ниже спускались по иерархической лестнице. Если министры, администраторы департаментов и даже дистриктов были наделены ею весьма скудно, то муниципальные управления были одарены ею сверх меры; инициатива всех важных мер, и в особенности всех тех, что касались поддержания общественного спокойствия, была доверена исключительно последним; вышестоящим властям едва оставили право надзора, которое могло осуществляться лишь тогда, когда уже не было времени исправить ошибки, вызванные неспособностью или недоброжелательством низших властей, предоставленных самим себе, без правил, без руководства и без узды.
Наконец, эта столь чрезмерная муниципальная власть не была вверена единоличным должностным лицам, чья личная ответственность была бы по крайней мере задействована; ею наделили коллективные управления. Благодаря столь прискорбному сочетанию, безответственные заправилы имели полную возможность держаться в тени и заставлять действовать по своему произволу или в своих интересах людей, выдвинутых ими на первый план. Все совещались, никто не имел поручения действовать. Только когда обстоятельства требовали быстрого и решительного решения, самый незначительный из муниципальных чиновников присваивал себе право надеть должностной шарф и, без делегирования, как и без мандата, собственной властью принимал важнейшие и часто самые непоправимые решения.
Если бы кто-то сознательно пожелал организовать анархию, он не сумел бы сделать это лучше.
Но особенно в учреждениях, свойственных городу Парижу, Учредительное собрание, надо признать, превзошло себя в непредусмотрительности. Администрацию этого огромного города — постоянного очага брожения во времена народного возбуждения — утыкали всевозможными колёсами; эти колёса, переплетаясь между собой, вредили общему действию, а иногда и полностью его парализовали.
Совет Коммуны состоял из ста сорока четырёх членов, из которых выбирали сорок восемь, а те, в свою очередь, избирали из своей среды шестнадцать для образования пяти административных бюро, почти полновластных каждое в своей части. Во главе совета стоял мэр, который всё мог для зла и мало для добра, был волен своим присутствием санкционировать беспорядок, но почти бессилен его остановить. Из этого мэра сделали идола, подобного тем богам Индии, которых заставляют двигаться и говорить по желанию, которых в праздничные дни с большой пышностью носят по улицам, но в минуты кризиса убирают в глубину храма, окружая облаком фимиама.
Все сложности органического закона о парижском муниципалитете служили лишь тому, чтобы затруднять правильный ход выборов, утомлять мирных или занятых избирателей и заставлять их покидать зал голосования. Мы скоро увидим: в день, когда некоторые ультрареволюционные секции решили ниспровергнуть трон Людовика XVI, не было ничего легче, чем свести на нет все пустые предосторожности, которые законодатель с великим трудом нагромоздил, чтобы построить карточный домик, рухнувший в ночь на 9 августа 1792 года под дуновением демагогического восстания.
Благодаря одной побочной фразе, затерянной в статье, на которую при голосовании Учредительное собрание обратило мало внимания, заседания муниципального корпуса и генерального совета были объявлены публичными и тем самым отданы под непрестанное и яростное давление трибун. С другой стороны, закон провозгласил в принципе, что сорок восемь секций, на которые разделили столицу, не смогут после состоявшихся выборов ни оставаться в сборе, ни собираться вновь без особого созыва, предписанного муниципальным корпусом; но, в виде исключения, тотчас же подрывавшего столь мудрое правило, другая статья того же закона требовала, чтобы созыв сорока восьми секций происходил, как только его потребуют восемь из них. Для осуществления этого права в каждой секции был учреждён постоянный гражданский комитет из шестнадцати членов. Поскольку обязанности этого комитета не были ясно определены, составлявшие его члены естественно должны были суетиться в пустоте и всеми средствами стараться увеличить свою значимость. Так, с невероятной неспособностью, Учредительное собрание создало в Париже сорок восемь очагов вечного брожения и как бы заранее дало мятежу его органический закон, его привилегии и его неприкосновенность. В каждой секции образовалось ядро заправил, которые ежеминутно требовали собраний и проводили на них самые поджигательские и самые противоконституционные предложения; эти предложения стараниями их авторов передавались из секции в