Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Анализ политики Александра I в отношении обеспечения безопасности государства в начале XIX века позволяет утверждать, что император проявлял исключительное внимание к вопросам организации и деятельности служб «высшей полиции» в Российской империи. Именно он сам был вдохновителем всех правительственных мероприятий в этом вопросе, руководствуясь воспринятыми им к тому времени мировоззренческими ценностями. Однако взгляды Александра на желательное устройство государства не оставались неизменными в течение всей его жизни. Они изменялись под влиянием как различных субъективных причин, так и объективных внешне- и внутриполитических обстоятельств. В ходе рассмотренных экспериментов в области организации высшей полиции Александр I и его советники от полного отрицания необходимости особой службы для борьбы с преступлениями против государя и государства, оказавшись перед необходимостью решения конкретных политических задач, пришли к пониманию необходимости создания такой структуры.

Эпилог

3 июля 1826 года в истории Российской империи произошло важное событие. Было учреждено III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Просуществовавшее более полувека, это государственное учреждение стало в современном восприятии истории одним из символов российского политического розыска, безусловно – первой структурой такого рода современного типа. Однако III Отделение хоть и создавалось, можно сказать, на пустом месте – ведь с точки зрения бюрократической правопреемственности у него не было прямых предшественников, – но история его начиналась не с чистого листа. Двадцать пять предыдущих лет были посвящены весьма активной и своеобразной деятельности правительства императора Александра I в области организации, как тогда говорили, «высшей полиции».

Этот опыт был учтен творцами новой, николаевской высшей полицейской системы. Причем прямо оценивался ими как негативный. Так, А. Х. Бенкендорф свой хрестоматийно известный «Проект об устройстве высшей полиции в России», поданный императору Николаю I, начал с заявления: «События 14 декабря [1825 года] и страшный заговор, подготовлявший уже более 10 лет эти события, вполне доказывают ничтожность нашей полиции и необходимость организовать новую полицейскую власть по обдуманному плану, приведенному как можно быстрее в исполнение»906. Однако эта уничижительная оценка четвертьвековых александровских экспериментов в области организации высшей полиции не должна нас смущать. Не следует забывать, что созданию любого отлаженного и эффективно работающего государственного органа (каким, вне всякого сомнения, можно считать уже упоминавшееся III Отделение) обычно предшествует ряд неудачных опытов. Не зная истории этих «неудачных», «несостоявшихся» учреждений, нельзя удовлетворительно проследить логику административного развития и по-настоящему оценить эффективность работы появившихся позже, успешно действовавших органов. Нельзя, наконец, понять, каким путем государственные деятели подошли к созданию структур, отлично зарекомендовавших себя в течение многих лет.

Список использованной литературы и источников

Неопубликованные

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 1163. Оп. 1. 1807 год. Д. 1, 33; Оп. 1. 1816 год. Д. 1а; Ф. 1286. Оп. 54. Д. 2, 30, 33, 51.

Опубликованные

Анисимов Е. В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999.

Ермолов А. П. Записки А. П. Ермолова. М., 1990.

Ерошкин Н. П. Крепостническое самодержавие и его политические институты (первая половина XIX века). М., 1981.

Жихарев С. П. Записки современника. Т. 2. М.; Л., 1934.

Записки Графа Е. Ф. Комаровского. СПб., 1914.

Измозик В. С. Политический контроль и сыск: методологические аспекты // Политический сыск в России. История и современность / Ред. В. С. Измозик и др. СПб., 1997. С. 8–17.

Лурье Ф. М. Полицейские и провокаторы. Политический сыск в России 1649–1917. СПб., 1992.

Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России (1826–1880 гг.). М., 1982.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. СПб., 1830.

Севастьянов Ф. Л. Государственная безопасность есть предмет уважительный. Политический розыск и контроль в России от Павла I до Николая I. СПб., 2016.

Севастьянов Ф. Л. Комитет охранения общей безопасности: крах попытки организации службы политической полиции на межведомственной основе // Политический сыск в России. История и современность / Ред. В. С. Измозик и др. СПб., 1997. С. 160–169.

Севастьянов Ф. Л. Развитие «высшей полиции» при Александре I // Жандармы России. Политический розыск в России, XV–XX века / Ред. В. С. Измозик. СПб., 2002. С. 201–247.

Сперанский М. М. Проекты и записки. М.; Л., 1961.

Страдания пастора Зейдера // Русская старина. 1878. № 5. С. 117–156.

Троцкий И. М. III-е отделение при Николае I. Л., 1990.

Троцький I. М. До історії революційного руху України на початку XIX ст. // Прапор марксизму. 1930. № 1. С. 119–132; № 2. С. 155–168.

Шильдер Н. К. Император Александр I: его жизнь и царствование. Т. 2. СПб., 1904.

Юридический словарь. М., 1953.

Сам по себе политический процесс, тем более процесс крупный, со множеством подследственных (и затем подсудимых), является показательным отображением тревог власти, указывает на точки нарушения того, что она считает безопасностью государства. Для Российской империи первой четверти XIX века главный и единственный пример такого рода – это процесс декабристов, который, впрочем, назвать «процессом» можно с большой долей условности – настолько следствие и суд над декабристами отличались от того, что стали вкладывать в это понятие позднее. Пример тем более выразительный, что ему предшествовало военное восстание в центре столицы с участием гвардейских полков, под следствием оказались дворяне и офицеры, то есть представители сословия, на которое правительство традиционно опиралось, и эти дворяне и офицеры в течение десятка лет были участниками тайных обществ.

Дворянский и гвардейский характер выступления и выбранный для него момент – присяга новому императору – могли бы указывать на то, что власть просто еще раз столкнулась с попыткой аристократического дворцового переворота, череда которых имела место в Российской империи XVIII столетия. Однако принадлежность участников не к кратковременному заговору в пользу одного из претендентов на престол, а к политическому тайному обществу и круг обсуждавшихся ими идей превращали это событие в явление иного порядка, в попытку ограничения самодержавия, то есть изменения государственного строя. Если прибавить к этому декабристские планы отмены крепостного права, получалось, что восстание имело целью также глубочайшие социальные преобразования. Его следовало ставить в один ряд не с гвардейцами, потребовавшими в 1725 году возведения на трон вдовы Петра Великого Екатерины I, или же с гвардейцами, поддержавшими в 1762 году переворот императрицы Екатерины Алексеевны против мужа Петра III, но с такими событиями более близкой европейской истории, как выступление Рафаэля Риего в Испании в 1821 году или движение итальянских карбонариев. Просматривалась и еще более опасная параллель с событиями Французской революции. Декабристское восстание от всего перечисленного отличалось прежде всего тем, что оказалось совершенно неудачным, и одной из составляющих этой неудачи, помимо неготовности восставших к развязыванию кровопролития, да и вообще серьезной борьбе, была также узость их социальной базы. Дворянский и гвардейский характер выступления стал залогом поражения.

Рисунок Николая I. Эпизод восстания 14 декабря 1825 г.: приход лейб-гвардии Преображенского батальона к Зимнему дворцу (ок. 1850). ГА РФ. Ф. 627. Оп. 1. Д. 590. Л. 3

Позднее, когда следствие над декабристами подходило к концу и нужно было готовить суд, в поисках прецедента обратились к последнему по времени крупному политическому суду в России – делу Е. И. Пугачева. Как процессуальный прецедент оно помогло мало, по социально-политическому содержанию являя собой полную противоположность: яростный, кровопролитный крестьянский бунт ничем не походил на бездейственно стоявших у Сената гвардейцев, выведенных образованными офицерами. К тому же декабристы не предпринимали попыток политической агитации среди солдат или в народе. В XX веке выступление декабристов могли бы назвать военным путчем. В их эпоху это понятие еще не сформировалось, но сами декабристы, обдумывая опыт Риего и события в Испании, именно военное выступление считали оптимальной формой восстания: они стремились добиться поставленной цели, избежав при этом массовых волнений, гражданской войны и пролития крови соотечественников907.

Таким