Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

Блеск, легкость, терпкая меланхолия и несмолкающие звуки вальса («В Вене в пересчете на душу населения меньше всего в мире читают и больше всего танцуют», — язвил американский посланник Джон Мотли) отвлекают от главного.

За фасадами Рингштрассе, украшенными завитушками, в задних комнатах венских кофеен — среди свежих газет и шахматных досок, в курительных салонах, тонущих в дыму дорогих сигар, и в угаре дешевых забегаловок — зреет бунт. Сопротивление и несогласие, которые упорно отказываются замечать наверху, подобно тугим побегам, способным прорасти сквозь бетон и асфальт, готовятся разорвать тугой корсет консервативной системы, созданной царедворцами Франца Иосифа. Чем упорнее наверху отказываются видеть эту силу, тем упрямее и безудержней она ищет выхода, чтобы смести монархию волной цунами.

^{Трубочист над мостом Хоэ Брюке на Випплингерштрассе — приносящий удачу рекламный символ лотереи}

^{Зима в городе подчеркивает его сумрачный характер}

Бунт зреет повсюду. В медицине, как в молодом вине, идет брожение: всё готово к революционному появлению «отца психоанализа» Зигмунда Фрейда. Архитектурный историзм предчувствует идеологическую борьбу с аскезой Сецессиона. Распускается пышным цветом антисемитизм: вину за голод и нищету в провинциях возлагают на евреев, начались погромы. По всей стране как грибы после дождя появляются кружки анархистов и коммунистов. Террористические группы готовят покушение на императора и «Рудла», как они пренебрежительно называют кронпринца Рудольфа. Дарованные Венгрии при посредничестве императрицы Елизаветы привилегии вбили клин между кайзером и многочисленными народами его империи — и вот националисты уже вынашивают планы отделения (Верхняя Адрия и Балканы уже закипают, а на окраинах Венгрии бунтуют хорваты). Любая кровь им кажется лишь малой платой за свободу. В воздухе уже носится предчувствие конца, но марш Радецкого гремит помпезно, прославляя Австро-Венгрию, оглушая и кайзера, и его окружение, увлекая страну в пучину гражданских войн и просто войн…

Кажется, что в сегодняшней Вене почти ничего не осталось от блеска того города и от знаменитой венской атмосферы, сохранившейся теперь лишь в книгах австрийских классиков. Что всё исчезло бесследно. Но всё же, когда идешь по Вене сегодня, она подает тебе знаки. Вена — стоит только завернуть за угол или просто оказаться в неурочное время на улице, например, рано утром или когда на город вдруг падает сырой ноябрьский туман, — показывает, что осталась такой же, как и сто, и двести, и триста лет тому назад. Что никуда не исчезли ни люди, жившие тут, ни реки, протекавшие через городской центр и определявшие его жизнь своими наводнениями, ни бесконечные мельницы, ни холмы, почти подчистую срытые в двадцатом веке.

Ноябрьский влажный туман накрывает город и выключает современность. И город, пока над ним властвует темнота, становится мрачно-сказочным — не лубочным и китчевым, для туристов и любителей Рождества, а подлинным. Туман клубится влажными облаками, оседая каплями на стенах домов и на щеках, в призрачном свете фонарей видно, что он движется медленно, будто огромный живой зверь. Почему-то город не узнать в это утро. Но кто не бродил по Вене в такие часы, теряясь в тумане, совсем не знает города.

^{В венских дворах-колодцах часто приходится задирать голову}

^{Вотивкирхе — неоготический храм в районе Альзергрунд}

_{Построена как церковь обета на месте покушения на молодого императора Франца Иосифа в 1853 году. И действительно, он прожил долгих 86 лет, пережив жену и сына.}

Потому что в этот час вдруг зажигаются те окна, что обычно темны. Они мерцают где-то вдалеке, сливаясь с рассеянным светом фонарей. Люди другие. Их намного больше обычного, и ты гадаешь, в чем тут дело: в том, что приближается Адвент, или в том, что сегодня царит густой туман. Идут навстречу люди, со странными лицами, элегантно одетые, застегнутые на все пуговицы — как тут не носят давно, они смотрят сквозь тебя, словно ты случайно попала в их Вену. Они заполняют булочные, они тихо выворачивают из-за угла, и ты стараешься заглянуть в призрачные глаза из прошлого и понимаешь: нет-нет, в обычное утро таких тут точно не бывает.

В обычное утро никогда не горят окна вон в том старинном доме, они вообще никогда не бывают освещены, как будто там давно никто не живет, а сегодня там мягкий круг света от торшера на потолке с лепниной, нездешний свет, не этого века.

В обычное утро в кафе почти никого нет, а сегодня чопорные мужчины с негнущимися спинами и по старинной моде постриженными затылками завтракают так, словно они приходят сюда каждое утро. В обычное утро видны мемориальные таблички: здесь жил композитор X., здесь умер писатель У., а сегодня они исчезли, будто бы и композитор, и писатель всё еще живут тут и это они зажгли свечу в темной комнате. Ведь это свеча горит там, правда?

Обычным утром и башня Ратуши, и шпили Вотивкирхе освещены огнями. А сегодня они темны — их съел зимний туман, словно их и не было. Словно Вена опрокинулась во времени на пару сотен лет назад, когда никакой Ратуши и никакой Вотивкирхе не было и в помине.

Вот в такое-то утро и нужно затихнуть, чтоб тебя не отвлекало собственное дыхание, чтоб не мешал ток твоей крови, и слушать Вену, стараясь уловить ее затихшие голоса, нужно всматриваться в клубящуюся мглу, силясь рассмотреть силуэты и очертания, легенды и истории, которые ушли в прошлое и которые оживают под лапами огромного медлительного зверя — настоящего осеннего венского тумана.

Туристы, бегущие по венским улицам и фотографирующие барочные дворцы на венских площадях, и не подозревают о том, что у них под ногами. Нет, конечно, кое-кто слышал о голливудском «Третьем человеке» и, может быть, даже ходил по знаменитому туристическому подземному маршруту, повторяющему очертания городской канализации и напоминающему о фильме Кэрола Рида с Орсоном Уэллсом в главной роли.

Но, по правде-то, для современного туриста Вена — довольно скучный город, если говорить о ландшафте. Ни крутых холмов на одном из берегов Дуная, как в Будапеште, ни реки, извивающейся по центру, как пражская Влтава, ни скал с замками на вершине, как в Братиславе или Зальцбурге. Даже вездесущих австрийских гор поблизости нет: они не нависают над городом, как в Инсбруке,