Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

Ознакомительная версия. Доступно 10 из 52 стр. а также свет, температура и погода11. Значения, артикулируемые голосами, играют в этом процессе лишь подчиненную роль. Никому еще не удавалось исчерпывающе описать и объяснить, каким образом те или иные типы физического прикосновения определяют настроения как различные состояния ума, – процесс, для которого Тони Моррисон придумала замечательно емкую и парадоксальную формулу «ощущение прикосновения изнутри» (a feeling like being touched from inside).

Итак, настроения, или Stimmungen, составляют еще один слой экзистенциального пространства, ускользающий от человеческой агентности и от смысла. Все мы знаем из личного опыта, что какой-нибудь неприятный нам голос способен омрачить содержание сообщения, которое в противном случае нам понравилось бы. Еще сложнее соотношение между Stimmungen, навеянными разными голосами, и нашим воображением. В отличие от связи между настроением и смыслом, между настроением и воображением мы, пожалуй, ощущаем не столько напряжение или сближение, сколько эффекты определенных окрасок, которыми разные настроения пронизывают образы или иные интенциональные объекты в нашем сознании, вызванные восприятием. С этой точки зрения мы снова приходим к тем неразрешимым вопросам об индивидуальных состояниях ума и о возможности их консенсуса внутри экзистенциальных пространств. Могут ли из взаимодействия между разными отдельными голосами возникать некие общие, синтетические эффекты настроения? Будут ли многоголосые разговоры, как комплексные единицы, вести нас к всеобъемлющим Stimmungen – или же разные голоса, из которых они состоят, будут доминировать как отдельно взятые акустические триггеры психических эффектов?

То, что мы называем интонацией, как пятый слой экзистенциального пространства, по-видимому, сильнее приближает нас к социальным условностям, нежели возникновение, эффекты, пластичность и связанные с вызыванием тех или иных настроений функции голосов, не будучи полностью подчиненным контролю объективности их структур. Лингвистическая теория придает интонации статус «суперсегментного феномена», то есть всеохватной тональной последовательности, которая может модифицировать понимание смысла, создаваемого последовательностью словесной. Функции различных речевых актов, например поздравлений, запретов или признаний в любви, нередко закрепляются или дифференцируются при помощи таких интонационных моделей. Для передачи того или иного смысла нам, как правило, не требуется сознательно подбирать подходящую интонацию, но вместе с тем мы не всегда уверены, что правильно считываем функции, заложенные в чужой интонации.

Ирония, как качество речи, придающее последовательности слов смысл, противоположный высказанному эксплицитно, часто приводит к неопределенности. Моя жена, считающая меня нечувствительным к иронии, в разговоре со мной регулярно преувеличивает свои иронические интонации. Должен, однако, признать, что после более тридцати лет брака я никогда не бываю вполне уверен, что реагирую так, как она ожидает и хочет. Если даже отдельно взятый голос не может уверенно контролировать различные интонации, как вообще можно оценивать последовательность голосов и взаимодействий? И заразительны ли интонации? Вызывают ли определенные индивидуальные интонации, например предупреждающие, настойчивые или утвердительные, аналогичную интонацию у собеседника? Насколько вероятно, что мы, столкнувшись с иронической интонацией, и сами заговорим с иронией? Нейтрализуют ли интонации с противоположными эффектами одна другую в разговоре?

*

Наш разбор пяти различных измерений и перспектив экзистенциальных пространств и голосов, из которых они возникают, позволил установить повторяющуюся последовательность наблюдений. Начинаем мы каждый раз с явлений и механизмов, знакомых всем нам из повседневной жизни, а затем переходим к вопросам взаимодействия между ними, неизбежно подводящим к зонам неопределенности и бесконечной индивидуальной дифференциации, зонам, где общие понятия уже не применимы. Этим подтверждается особое положение экзистенциальных пространств и голосов в обществах. Хотя голоса действительно составляют значительную часть социального взаимодействия, лишь сравнительно небольшая часть этой голосовой субстанции принадлежит измерению социальных условностей или попадает в фокус нашего индивидуального внимания. Голоса и экзистенциальные пространства – существенное измерение нашей жизни, однако измерение, в сущности, фоновое как в индивидуальном, так и в социальном отношении. Поэтому, обращаясь к этой фоновой субстанции нашего существования, мы всякий раз воспринимаем звуки и звуковые движения, лишенные явной регулярности и, соответственно, сопротивляющиеся попыткам выделить в них какие-либо общие черты. Если голос являет собой сумбурную тему, то экзистенциальные пространства составляют сумбурную часть реальности.

Но экзистенциальные пространства и голоса не исчерпываются одним лишь сопротивлением концептуально-теоретическому описанию. Благодаря своему статусу фоновой субстанции они пронизывают нашу жизнь множеством эффектов, которые мы едва замечаем и чье происхождение игнорируем. На мой взгляд, именно с этой точки зрения трактует голоса Пауль Целан в стихотворении «Голоса» (Stimmen) из сборника «Решетка языка» (Sprachgitter, 1959)12. Начинаясь, как и заявлено в названии Stimmen, с предпосылки множественности, стихотворение это, вместо того чтобы раскрывать явление с опорой на устойчивые понятия, образы и потенциальные элементы опыта в соответствии с некой линией аргументации, обращается к голосам при помощи круга конкретных примеров, оставляющего открытым пространство для индивидуальных ассоциаций и чувств.

Кроме того, постоянное подчеркивание в каждой строфе слова Stimmen может создавать впечатление материальности, далекой от смыслопередающей функции голосов. Один такой пример, окружающий тему, отсылает к фоновому статусу голосов по отношению к выражаемому ими смыслу:

Голоса – часть трехмерного материального мира, который, «выгн[увш]ись куполом», тем самым становится фоном для висящего колокола, откуда зазвонят смыслы. Выступая частью материальной субстанции мира, голоса размывают индивидуальность человеческих чувств, оттесняя их обратно на те или иные ступени природы, от материнского сердца до процесса роста деревьев:

Будучи природой, голоса еще и бесконечны, но это не та бесконечность (Unendliches), которая присуща человеческому разуму или человеческой психике; голоса – это, скорее, нескончаемое течение (herz)schleimiges Rinnsal, «(сердце-)точив[ого] проток[а]»13. Потому ли они слизь, что никак не могут избавиться от материальности, из которой возникают? На это в стихотворении, похоже, намекает слово kehlig («гортанные»):

Начиная с первой строфы, где голоса предстают некими событиями и тем самым вносят разрыв в человеческие наблюдения: «Stimmen ins Grün / der Wasserfläche geritzt. / Wenn der Eisvogel taucht, / sirrt die Sekunde» («Голоса, процарапанные / на прозелени воды. / Когда ныряет зимородок, / звенит секунда»), – стихотворение движется кругами, причем с каждым оборотом его образы и сцены все больше отдаляются от созидаемых голосами смыслов. Наконец, они превращаются в «поздний шорох… чужевременно» (Spätgeräusch, stundenfremd), «дар» помыслам, который эти помыслы не могут осмыслить, шорох, также отказывающийся перестать быть частью жизни, подобно исцарапанному листу, не желающему увядать: «ein / Fruchtblatt, augengroß, tief / geritzt; es / harzt, will nicht / vernarben» («он – зародыш листа, сообразного оку, / сочится, глубоко

Ознакомительная версия. Доступно 10 из 52 стр.