Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

Часов девять спустя я прихожу домой (возвращение пешком занимает чуть меньше получаса), чтобы стать участником совсем другого элементарного голосового обмена, с гораздо более сильным эмоциональным зарядом и более широким диапазоном вариаций. Ведь, хотя ежедневная работа, состоящая из чтения, размышлений и, главное, письма, по большей части доставляет мне удовольствие, послеобеденные рабочие часы в библиотеке я провожу еще и в нарастающей тоске по жене. Поэтому незадолго до семи я отпираю дверь, поворачивая ключ в замке влево (механическая ошибка), и громко говорю: «Добрый вечер, дорогая!», желая звучать как любящий супруг (здесь пока нет ни вариаций, ни вполне непринужденной рутины). Говорю я довольно громко, поскольку не знаю, дома ли она, а если да, то в какой комнате она в этот момент работает, читает или смотрит телевизор: ближе ко входной двери или где-нибудь подальше. Отсутствие ответа означает, что ее нет, но может также означать (к счастью, такое случается редко), что ее молчание – признак раздражения.

В обычный же вечер ответ Рики – не столько конкретные слова, сколько тон – выступает чем-то наподобие ключа в музыкальном произведении. Разумеется, она не выбирает тон голоса каждый раз сознательно. Но каждый будний вечер это первое взаимодействие между двумя нашими голосами в буквальном смысле задает тон последующих часов серьезной, непринужденной, праздной или нежной беседы, тон для ужина дома или в ресторане неподалеку, а нередко еще и для прогулки по району. Несомненно, возникающие тональности – или «ключи» – зависят еще и от воспоминаний о прошедшем дне, от конкретных планов на вечер и от настроений (или перепадов настроения), которые мы частично осознаём или нет. Но главное – ежедневно из взаимоотношения между нашими голосами и из конкретного создаваемого ими экзистенциального пространства с его более высокой или низкой интенсивностью рождается некий непредсказуемый пласт, фоновый эффект. Если подчас возникают «ключи», которые нам не нравятся или кажутся неуместными для предстоящего вечера, у нас может возникнуть желание изменить их, хотя это требует слов, которые могут оказаться неловкими даже между нами. Так или иначе, вне зависимости от того, хороша тональность или дурна, момент возвращения домой – это момент, который, будучи связан с голосом, оказывает решающее влияние на остаток дня.

Индивидуальные голоса не только меняются, по большей части непредсказуемым образом, в разных ситуациях, но и рождают сюжеты, связанные с возрастом. Особенно это касается подростков мужского пола, чей голос должен превратиться из детского в более низкий и звучный взрослый. На протяжении этого переходного периода в речи подростка наблюдаются странные колебания между разными тонами (в немецком языке этот процесс обозначается довольно драматическим словом Stimmbruch, «ломка голоса»). Как правило, родители, братья и сестры, учителя, друзья ожидают, что этот момент одновременно станет переходом к взрослости, и нередко переоценивают реально совершающуюся эмоционально-интеллектуальную трансформацию. Когда я впервые услышал новый голос моего четырнадцатилетнего внука Диего, мне удивительно было видеть, что он все так же тянется ко мне с нежными объятиями и поцелуями в щеку, как привык с раннего детства. Вероятно, в силу неуверенности, типичной для его текущего жизненного этапа, Диего явно надеялся на неизменность как физической, так и эмоциональной стороны наших взаимоотношений, – и все-таки нечто между нами объективно изменилось. Это новое соотношение между двумя нашими мужскими голосами, его юным и моим старым, сообщило нашему экзистенциальному пространству новую субстанцию, а нашим словам и чувствам – непривычную окраску. Отныне мы воплощали новую объективную реальность, новую субстанцию. В каком-то смысле мы никогда не сможем зафиксировать, не говоря уже о том чтобы контролировать, это новое экзистенциальное пространство с его влиянием на проявления нашей взаимной любви.

В последние годы меня впечатлило и чрезвычайно озадачило еще одно голосовое превращение, тоже связанное с возрастом, однако противоположное в тональном отношении. Из-за хронической болезни мой давний друг, один из самых уважаемых мною коллег, лишился своего баритона, который всегда был частью его особенно притягательного физического присутствия. Это не столько перемена, сколько именно утрата, ибо в его шепчущей артикуляции почти не осталось звучности. Его голос превратился в шепот. Поскольку Джастин забыл меня предупредить, в нашу первую за несколько лет встречу мы пережили несколько трудных минут, так как я не сумел скрыть удивление, равно как и неловкость из‑за необходимости придвигаться поближе, чтобы расслышать его слова. После того как он, описав ситуацию при помощи стандартных диагностических формулировок, заверил меня, что нашел новые компенсаторные формы поведения, мы принялись вполне целенаправленно вырабатывать новые телодвижения, уровни громкости речи и ритмы для нашего экзистенциального пространства. Сегодня я могу сказать, что наша дружба определенно не пострадала, хотя и изменилась. Изменилась не только потому, что спокойствие и самообладание Джастина усилили мое восхищение, но и потому, что у меня не получается не проявлять этого возросшего восхищения и моей непрошеной готовности оказать поддержку, а еще потому, что мне трудно забыть больше не существующий голос Джастина. Другой, как и в случае с изменившимся голосом моего внука Диего, стала прежде всего фоновая субстанция нашего экзистенциального пространства. Шепчущий голос не заставляет мое «сердце отшатываться назад, в другое сердце», не становится «(сердце-)точивым», не превращается в «поздний шорох, дан[ный] чужевременно», если вновь обратиться к стихотворению Целана. С другой стороны, мы с Джастином чувствуем, что эта перемена оказалась для нас интеллектуально плодотворной. И приобретение, и утрата подарили непрерывности нашей дружбы новое экзистенциальное пространство – и новую живость.

Иного рода утрата происходит всякий раз, когда голос одного из участников разговора переходит в смех или плач. Как правило, подобные события приводят к завершению текущего голосового взаимодействия, поскольку единственной адекватной реакцией был бы, в сущности, немедленный переход к смеху или плачу и другого голоса. Дальнейшее использование слов и синтаксиса или молчание одной из сторон, напротив, прерывает взаимодействие. Смех, не являющийся спонтанным, неизбежно звучит принужденно и неловко; появление слез не подлежит ничьему контролю; слова же в ответ на слезы или смех отводят говорящему не слишком желательную роль врача или комментатора. Таким образом, внезапные слезы или смех либо глубоко преображают экзистенциальные пространства, вызывая миметические реакции, либо – в большинстве случаев – приводят к их разрушению, оставляя открытой возможность их возобновления спустя подобающее время.

Иногда изменения голосов бывают не связаны с возрастом, и тогда их экзистенциальные пространства можно описать как крещендо, лишенное тональной объективности. Более года я каждое утро четверга встречался все в том же кафе «Купа», за тем же столиком, за которым пью свой ежедневный капучино, с Андреа, аспирантом продвинутого этапа обучения. Мы подолгу и с необыкновенным увлечением сосредоточивались на планах и письменных версиях глав его диссертации – такой выдающейся, что нам было не до злободневных тем университетской жизни. Нарушилась эта непрерывность в тот день, когда я, прокручивая в уме некоторые из наших недавних бесед и приводившихся аргументов, заметил, что могу физически представить себе голос Андреа с его особым тоном и ритмом, – вплоть до того, что я, казалось, мог бы воспроизвести его. Похоже, это открытие повлияло на форму нашего взаимодействия. Отныне по меньшей мере часть фоновой субстанции нашего экзистенциального пространства стала для меня интенциональным объектом. Мне нравилось звучание голоса Андреа, перед каждой встречей мне не терпелось услышать его вживую, и я заметил, что невольно изменяю громкость, тон и темп собственной речи до такой степени, что подчас наше голосовое взаимодействие приобретает