Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

· мужичина – мужик – муж и

· женьчина – женка – жена

для обозначения физической, социальной и духовной характеристики лиц мужского и женского пола (такая квалификация важна как раз для этого памятника). Однако впоследствии система обозначений перестроилась, и приведенные слова получили другие квалификации (муж и жена как супруги) или изменились формально (изменилось произношение слов мужичина, букв. ‘один мужик’, в мужчина, а женьчина, из женьскъ с тем же суффиксом единичности, – в женщина).

215

Для полноты картины следует сделать одно уточнение. Могут сказать, например, что

и при этом добавят (со ссылкой на Л. Витгенштейна), что именно предложение есть «продукт законченного семиотического акта» [Петренко 1988, с. 17 – 18].

Тем самым мы снова сталкиваемся с позицией «от слушающего», который анализирует уже готовый текст, т.е. имеем дело с пассивной грамматикой. Между тем речь здесь идет не о «законченности акта», а как раз о его начале, даже о намерении акта в пределах семантически расширяющегося и углубляющегося – в пространство дискурса – слова.

Однако даже если выйти за пределы слова в широкий текст, и тогда историческая последовательность описываемых здесь явлений окажется тою же. Для иллюстрации воспользуемся результатами глубокого исследования этого процесса, проведенного А.А. Припадчевым на древнерусских текстах описываемого периода. Принцип построения высказываний с течением времени решительно изменяется, указывая на изменения в формах мысли, и через них становится возможным вскрыть глубинный сдвиг в сознании, который и определяет (через речь) общее отношение к коренным концептам пространства и времени [Припадчев 1992].

Благодаря абстрагирующей способности речемыслительной деятельности реальное «пространство-время» осваивается языком поэтапно. В результате такого освоения формируется несколько уровней в семантике текста и, соответственно, предложения:

1) гносеологические ориентиры: соотношение, передаваемое в предложении (динамика субъекта – статика субъекта – динамика мысли), развивается от динамики субъекта к динамике мысли, т.е. от «вещи» к «идее», или метонимически – от субъекта мышления к его мысли;

2) семантические признаки (реальное или мыслимое «пространство-время») развиваются переходом от количественной характеристики события во времени к протяженности (качественный признак десигната), т.е. при построении новых дискурсов происходит смещение внимания от денотата к десигнату, от предметного значения к значению (признаку различения), от проработки объемов понятия к развитию содержания понятий;

3) категориальные значения (предшествование, последование, тожество, оценка и пр.) – это переход от одномерного и однонаправленного предшествования (метонимический принцип следования) к организованной последовательности, одновременности различных признаков и пр. (метафорический принцип организации), т.е. от внешнего образа к глубинному символу и затем к понятию, формирование которого в рамках предложения-суждения определяется потенциальными семантическими возможностями конкретного слова [Припадчев 1992].

Таким образом, перестройка ментального пространства, как она отражена в дискурсе, происходит в «реалистических» (не номиналистических) константах (вещь > идея на материи знака) (1), но с глубинным, вряд ли осознаваемым смещением сознания от линии (семантического треугольника) вещь – идея к линии идея – знак, т.е. от сознания к познанию (2), для чего и оказывается необходимым формирование новой культурной парадигмы: метафорический тип мышления постепенно сменяет мышление метонимическое (3).

216

Рассмотрим еще один вопрос, который вытекает из рассмотренного здесь материала.

Точка (или момент) совмещения своего объема со своим содержанием в каждом из ключевых понятий культуры могут не совпадать в различных местных вариантах той же самой культуры, например, в Москве или в Новгороде. Смысл терминов человек или дом, как и всякое иное словесное выражение важного для культуры понятия, по смыслу и ментальному рангу не совпадают даже в родственных языках, украинском и русском, даже в близких говорах одного русского языка (примеры см.: [Колесов 1985; 1991]). По-видимому, историческое изучение слов может показать пространственные и временные границы возникновения и развития каждого законченного понятия, а через это – и этапы формирования различных аспектов речевого мышления, т.е. национальную ментальность в ее усредненном виде. Свое значение в этом процессе имели способ и характер организации образцовых текстов.

Метонимические переносы связаны с взаимодействием слов в словесной формуле. Необходимость сосредоточить в общем ряду подобозначные слова, извлеченные из характерных для них формул и ближайших контекстов, привела к выделению слова из формульного ряда, что, в свою очередь, вызвало к жизни новый тип организации слов в их иерархическом подобии. Из конкретных контекстов каждое отдельное слово извлекалось в определенной грамматической форме, только в данной словесной формуле и представленной, ср.:

· чистый путь – свободный проезд;

· пути гнати – отправиться в путь;

· путеви ятися – пуститься в путь;

· путь казати – изгонять;

· путемъ ити – идти в нужном направлении;

· на пути быти – встретить в пути и т.п.

В результате выявляются, а в грамматических сочинениях Максима Грека и Мелетия Смотрицкого оформляются грамматические парадигмы отдельного слова: путь – пути – путеви – путь – путем – на пути. Это метафорически, по сходству корней в словоформах общего слова организованная иерархия вертикального ряда, уже отличающаяся от механически представленной и во многом случайной смежности горизонтального ряда в метонимических сближениях. Отвлеченно грамматический принцип сравнения форм одного и того же слова перекрывает конкретно словесный (формульный) принцип рядоположенных форм разных слов.

Таким образом синтагма речи, т.е. устный дискурс, в столкновении с образцовыми текстами письменной речи приводит к усложнению системы путем фиксации – в качестве их сущности – парадигмы языка. Норма употребления, т.е. функция речи, смыкается с системой языка, которая представлена и явлена – уже в рефлексии – по всем правилам градуальной иерархии. Усиление слова как самостоятельной единицы языка, его оплотнение, заключалось не в одном, весьма механическом, изъятии его из метонимически выстроенной формулы речи, но в одновременном усилении степеней отвлеченности путем насыщения его отчужденным от контекста грамматическим смыслом. Происходило это – на уровне рефлексии – не без влияния со стороны грамматических идей Запада, в частности, через переводные грамматики и словари, которые долгое время собирались по различным источникам; однако такое влияние имело место лишь в той мере, в какой эти идеи могли обслуживать и ускорять процесс органического развития собственной ментальности и собственных размышлений над явлениями языка [Колесов 1991а].

217

Отвлеченная от текста идея слова как инварианта смысла во всех ее оттенках снимается с конкретных вариантов иерархического ряда словоформ и предстает как воплощение образа слова, поскольку и сама по себе парадигма (т.е. образец) строится на основе сходства корней пока еще без внимания к разнообразию флексий: сознанию по-прежнему важно лишь то, что сближает, но не то, что различает определенные классы объектов. Осознание системности флексионного ряда придет