Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов
Сходство символов типа I и II в славянской и христианской греческой культурах способствовало и совмещению самих культур на основе образного переосмысления заимствованных символов, и возникшему со временем желанию истолковать такие символы путем развития переносных значений в коренном славянском слове (в ситуациях III и IV). И это уже – эпоха зрелого Средневековья, о которой мы сейчас говорим.
213
Принцип двойного отражения действительности посредством словесного символа и равноценность обоих миров сознания – чувственно психологического и мысленно логического – вызывали многие изменения в восприятии отношений, шифрованных в семантическом треугольнике (выступающем у нас в качестве типологического масштаба всех сопоставлений).
Переходящие друг в друга признаки сущего, отчасти уже отчужденные от конкретных их носителей (вещей), рождают представление о неустойчивом варьировании всего сущего. Эквиполентность мира цельных вещей как бы рассыпается на части, сознание уже выделяет их по метонимическим принципам членения живого целого; возникают скользящие переходы градуальной оппозиции признаков, в словесном виде естественно сопрягаемых с эпитетом-определением.
Так, символика устойчивой бинарности, символизируемой Софией-Мудростью (символ Древней Руси), сменяется неуловимыми переходами ипостасей Св. Троицы (символ Московской Руси). Одной стороной слово-знамя обращено к сущности идеи (умное око, постигающее смысл), другой – к естеству вещи (телесное око, постигающее значение, и связанное не с божественным умом, но с рассудительным разумом). Восточная версия христианской гносеологии окончательно сформировалась именно к XV в. Согласно этой теории познания, интуитивное озарение помогает проникнуть в суть вещей, т.е. в существо, и единым взором, «умным оком», охватить их смысл (ср. п. 195); ради этого иногда можно пренебречь даже «значением», если в несоответствиях между смыслом и значением «ум» за «разум» не может зайти. Интуиция выше логического доказательства, логос мощнее ratio и, наконец, именно дух ближе всего к первоисточнику всех вещей, к их сущности.
Если метонимические переносы в значениях слов, обслуживая эквиполентные оппозиции в противопоставлении цельных вещей или категорий их, имели дело с объемом понятия и при этом не выходили за пределы самого вещного мира («стихийный материализм»), то новая система ценностной ориентации сознания, устремленная к поиску сущностных признаков того же самого вещного мира, уже не довольствуется метонимическим переносом в пределах словесного знака. Из сравнения умело подобранных и в смежном ряду представленных равнозначных или подобозначных слов постепенно выявляется некий признак, поначалу и выраженный-то неявным образом, как предполагаемый в системе традиционных символических средств языка. Мир раскрывается в признаках, и в новом литературном стиле изложения – в стиле плетения словес – рождается также новое средство познания – метафорический эпитет. Метафорический тип мышления, который основан не на подобиях внешнего ряда явлений, а на внутренних сходствах предполагаемых сущностей, стал более творческим средством познания [Гусев 1984], что и знаменовало собою выход из древнерусской традиции в новую культурную парадигму.
Познание теперь заключалось не в подведении множества вещей под общий образ (своего рода «понятие» – представление), а в творческом определении существенных признаков сходства через действие с вещами. В конце концов, именно деятельность со словом и приводила к определению понятия через слово. На этот процесс указывает сама последовательность в словообразовании, ср. примеры типа смѣти – смѣлъ и смѣлой – смелость, откуда отраженным образом также производные осмелеть и пр. Глагол в обозначении действия порождает в сознании предикативный признак, который, распространением в имя прилагательное, дает его превращенную форму (явленный атрибутивный признак), а на ней, в свою очередь, основана номинация качества с последующим выходом в автономные глагольные формы (глаголы с новым значением основы) которые, в свою очередь, готовы начать новый круг развития смысла, потенциально заложенного в форме-корне.
214
Подобное словотворчество, отражая активное участие личности в самом действии, последовательно развивает внутреннюю форму слова, т.е. исходный смысл слова в его корне, мотивированно перенося по сходству один и тот же образ, но последовательно пре-образ-уя его признаки; в приведенном примере это «образ мужества», укладывающийся в последовательную цепочку словесных символов, которые в каждый данный момент выражали отношение к соответствующей общественной добродетели.
В истории русского языка это последовательное накопление признаков смелости:
· буй и дерз(кий) как отражение природных физических сил –
· храбр(ый) и калька мужественный как отражение решительности культурной силы –
· смелый и удалой как отражение в сознании решительности, связанной с надеждой на удачу (посмел – и удалось!) –
· отважный и героический как отражение нового качества мужественных поступков: взвешенность поведения в экстремальной ситуации.
Последовательное выделение признаков номинации как бы вело за собою осмысление всего качества в его полноте, но уже не представленного в виде отдельного лица (= вещи), а отвлеченно мыслимого как признак неопределенного множества лиц (материал и обсуждение в: [Колесов 1996]).
Аналогичную смену культурной парадигмы можно проследить на истории любой лексико-семантической группы слов, ср.:
· животный – житейский – жизненный как воплощение физической, социальной и духовной сущности человеческой жизни;
· земляной – земский – земной (позже и другие: земельный и под.) в той же последовательности различения признаков, и т.п.
Однажды созданная культурная парадигма начинает действовать, по-новому собирая всю совокупность уже созданных предшествующей культурой символов, а творением эпитетов вскрывая их сущностные признаки. Ведь необходимость соотносить вновь найденные признаки содержания понятия с объемом этого понятия сохраняется, поэтому и отработанные культурой старые признаки остаются, восполняя до целостности характеристику цельной личности или целой вещи.
Установка на тернарную градацию признаков по принципу разграничения физической – социальной – духовной ипостасей личности показывает, что выявление сущностных признаков всегда происходило в заданных пределах культурной парадигмы и не выходило за ее границы. Система создавала свои элементы, а не элементы различного происхождения формировали систему. Это может означать, что случайные признаки сходства иногда не принимались во внимание под давлением такой системы и что роль понятия в сознании средневекового человека действительно исполнял символ, регулируемый образцовым текстом. Всеобщность заданной парадигмы порождала и такие словесные символы, которые со временем могли исчезать, поскольку всего лишь служили для восполнения «пустых мест» системы.
Проблема окказиональной лексики и потенциального значения стоит тут чрезвычайно остро, но должна решаться конкретно, в отношении отдельных слов. Например, в обеих редакциях