Философия как высшее удовольствие - Платон

Прот. Не знаю, Сократ, какой вред получил бы тот, кто принял бы все прочие знания, когда есть у него первые.

Сокр. Так пустить ли течь все в бассейн той Омировой весьма поэтической долины?^[169]

Прот. Конечно.

Сокр. Пускай текут. Но теперь надобно опять идти к ручью удовольствий. Ведь нам не удалось искусства и удовольствия смешать, как думалось, смешивая части только истинных; но, любя всякое знание, мы дозволили совместиться всем вдруг, и притом прежде удовольствий.

Прот. Ты говоришь весьма верно.

Сокр. Теперь пора посоветоваться нам и касательно удовольствий, – надобно ли пустить их также все вдруг или и из них сперва позволить тем, которые истинны.

Прот. Для безопасности-то очень важно, без сомнения, пустить наперед истинные.

Сокр. Пусть будут пущены. Что же после этого? Не нужно ли примешать и те, которые, как и там, окажутся необходимыми?

Прот. Почему не так, если они в самом деле необходимы-то.

Сокр. Но когда об искусствах сказано было так, что знать все их во всю жизнь не только не вредно, даже полезно, то теперь то же будем мы говорить и об удовольствиях: если, то есть, всеми удовольствиями наслаждаться во всю жизнь полезно нам и безвредно для других, то надобно смешать все их.

Прот. Что же скажем мы об этом? И как поступим?

Сокр. Об этом, Протарх, должно спрашивать не нас, а самые удовольствия и разумность, и касательно взаимного отношения их выпытывать следующее.

Прот. Что такое?

Сокр. Милые! Как вас назвать: удовольствиями или каким другим именем? Что предпочли бы вы: жить ли со всею разумностью или без разумности? На это они, думаю, необходимо отвечали бы так.

Прот. Как?

Сокр. Так как прежде сказано было, что какой-нибудь род и не очень возможен и не полезен, если он одинок и совершенно обособлен, то из всех-то родов мы признаем один, которому, вместо уединенной жизни, весьма хорошо жить с нами: это – род знания как всего прочего, так и силы в каждом из нас, сколь совершенно она может быть познана.

Прот. И хорошо-таки сказали вы теперь, примолвим мы.

Сокр. Правильно. После этого опять надобно спросить разумность и ум: имеете ли вы сколько-нибудь потребности смешиваться с удовольствиями? Но, как скоро уму и разумности предложили бы мы этот вопрос, они, может быть, спросили бы наоборот: с какими удовольствиями?

Прот. Вероятно.

Сокр. Тогда-то наше слово было бы уже следующее. Кроме тех истинных удовольствий, скажем мы, нужны ли вам еще для сожительства удовольствия величайшие и сильнейшие? – Как можно, Сократ? – отвечали бы они, – ведь эти-то удовольствия представят нам бесчисленные препятствия, возмущая своим неистовством души, в которых мы живем; да они и самим нам не дадут возникнуть, и рожденных нами детей, внушая нам, по нашей беспечности, забвение о них, большею частью совершенно погубят. Прочие же удовольствия, которые ты назвал истинными и чистыми, признавай почти за сродные с нами, да кроме их примешай и те, соединенные со здравомыслием и рассудительностью, – все, которые, как сопровождательницы богини, неуклонно следуют за всякою добродетелью. – Напротив, примешивать к уму удовольствия, сродные с безумием и другим злом, было бы крайне безрассудно тому, кто, желая видеть смесь прекраснейшую и самую невозмутимую, старается узнать в ней, что́ такое в человеке и во всем благо по природе, и как надобно угадывать его в самой идее. Не разумно ли, скажем, и не соответственно ли себе отвечает этими словами ум, – отвечает и за себя, и за память, и за правильное мнение?

Прот. Без сомнения, благоразумно.

Сокр. Однако ж и это-то необходимо^[170]; а иначе ничего не может выйти.

Прот. Что такое?

Сокр. К чему не примешаем мы истины, то не произойдет и никогда не может быть истинным.

Прот. Как этому быть!

Сокр. Никак нельзя. Если же требуется и еще какая-нибудь примесь, ты и Филеб говорите. А мне настоящее рассуждение представляется отделанным, как бы какой бесплотный мир, прекрасно властвующий в одушевленном теле^[171].

Прот. Будь уверен, Сократ, что и мне так же кажется.

Сокр. Стало быть, если бы мы сказали, что теперь стоим уже в притворе жилища, в котором обитает благо, то некоторым образом сказали бы правильно?

Прот. Мне в самом деле так кажется.

Сокр. Что́ же в этой смеси может казаться нам самым драгоценным и вместе особенною причиною того, почему такое состояние бывает всем любезно? Увидев это, мы потом рассмотрим, с удовольствием ли, или с умом сроднее и союзнее то преимущество в целом.

Прот. Правильно. И это будет нам очень полезно для его оценки.

Сокр. Впрочем, причину всей-то смеси, по которой она или дороже всего, или вовсе ничего не стоит, узнать не трудно.

Прот. Как ты говоришь?

Сокр. Это известно всякому человеку.

Прот. Что такое?

Сокр. Всякое смешивание, какое и сколь великое оно ни было бы, не соблюдая меры и естественной соразмерности, необходимо губит и смешанное, и прежде всего – себя: потому что не смесь, а несмешанность – истинная скученность – это именно всегда составляет несчастье тех^[172], которые приобрели ее.

Прот. Весьма справедливо.

Сокр. Вот теперь сила добра ушла от нас в природу прекрасного: потому что мера и соразмерность всегда сходятся для проявления в красоте и добродетели^[173].

Прот. Конечно.

Сокр. Между тем мы сказали, что, при смешении, примешивается к ним и истина.

Прот. Конечно.

Сокр. Итак, если мы не можем схватить добро одною идеей, то схватим его тремя – красотою, соразмерностью и истиною: скажем^[174], что эти начала правильнейшим образом сложив как бы в одно, мы находим в них причину того, что́ есть в смеси, и, по доброте сих начал, называем доброю и самую смесь.

Прот. Весьма правильно.

Сокр. Так теперь у нас, Протарх, всякий может быть способным судьей относительно удовольствия и разумности, – которое из этих явлений сроднее с наилучшим и ценнее в очах людей и богов.

Прот. Явно, конечно; однако ж лучше будем исследовать.

Сокр. Будем же судить о тех трех началах, взимая их каждое порознь^[175], и применяя к удовольствию и уму, ибо надобно видеть, к чему сроднее будет отнести нам каждое из них.

Прот. Ты говоришь о красоте, истине и соразмерности?

Сокр. Да. Прежде-то возьми истину, Протарх. Взявши же ее и всмотревшись в эти три – ум, истину и удовольствие, – удержись на долгое время, и потом отвечай самому себе: удовольствие ли сроднее с истиною или ум?

Прот. Зачем тут время? Различия, думаю, много.