Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Я встал на колени.

Два ранения в грудь, слева, в трех дюймах друг от друга. Вокруг каждого на рубашке темное кольцо копоти.

Дальше, на ладонь в стороны, мелкие черные точки, вбитые в ткань. Несгоревшие крупинки пороха.

Так бывает, если стреляют с двух-трех футов. С десяти футов копоти уже нет. С двадцати нет и крупинок.

Я осторожно приподнял его плечо. Спина пиджака целая. Выходных отверстий нет. Пули остались внутри.

Правая рука лежала на асфальте ладонью вверх. В разжатой ладони черный револьвер.

— Он отстреливался, — сказал сержант у меня за спиной. — Два патрона из барабана израсходованы.

Я посветил фонарем.

«Смит-Вессон», модель десять, тридцать восьмой калибр, ствол два дюйма. Короткий, курносый, синеное воронение, деревянные щечки.

Стандартный револьвер, такие носят половина агентов Бюро и вся полиция Вирджинии.

У Локхарта такого не водилось.

В Питтсбурге, на сортировочной станции, когда он стрелял по убегающему подручному Хорака, у него был «Смит-Вессон», модель девятнадцать. Триста пятьдесят седьмой «Магнум», ствол четыре дюйма, вороненый, с потертой мушкой.

Я запомнил потому, что он потом в машине чистил его и ворчал, что в Бюро выдают «детские пукалки», а этот револьвер он купил себе сам в шестьдесят шестом, в Чикаго, на первую премию.

Я отвернул полу пиджака. На поясе справа висела кобура. Коричневая кожа, открытая, с ремешком на кнопке. Длина под четырехдюймовый ствол.

Кобура пустая. Короткий двухдюймовый ствол в такой кобуре болтался бы, как ложка в стакане.

— Сержант, — сказал я, — вы его оружие трогали?

— Нет. Как лежало, так и лежит.

Сержант смотрел, как я записал об этом в блокнот.

— Тут вот какое дело, — сказал он. — Вон там гильзы.

Он посветил на обочину, у переднего колеса «Плимута».

Четыре латунные гильзы. Винтовочные, длинные, с бутылочным скатом. Тридцать-тридцать, патрон к рычажному «Винчестеру» модели девяносто четыре.

Самая обычная охотничья винтовка в Вирджинии. У каждого второго фермера такая висит над дверью.

— Браконьеры, — сказал сержант. — Тут у нас каждую осень такое бывает. Ездят ночью на пикапе, светят фарой в лес. Олень на свет встает и смотрит, тут его и бьют. Сезон с ружьем откроется только девятнадцатого, а мясо людям нужно сейчас. Видно, ваш напарник ехал, увидел свет, остановился разобраться. Полицейская привычка. Вышел с револьвером, а они с винтовкой.

Я сел на корточки у гильз.

Они лежали кучкой, все четыре, на пятачке размером с ладонь. На мокрых листьях, у колеса.

Рычажный «Винчестер» сильно выбрасывает гильзу вверх и вправо, футов на шесть-восемь. Четыре выстрела и гильзы, они разлетаются веером по дороге и по кустам. Кучкой они не ложатся никогда.

Я поднял одну гильзу пинцетом и посветил на листья под ней.

Листья под гильзой сухие на ощупь. Чуть влажные, но не мокрые.

А вокруг все в росе и в каплях с деревьев. Гильзы бросили сюда после того, как роса уже села. Не в момент выстрелов, а позже, когда кто-то пришел и положил их.

И еще. Пуля тридцать-тридцать с двух футов прошила бы человека насквозь и вышла из спины. А тут выходных отверстий нет.

— Сержант, — сказал я, — нашли следы пикапа?

— Нет пока. Но обочина тут твердая, везде гравий.

— А олень? Кровь в лесу, шерсть есть?

— Пока не смотрели. Темно.

Я пошел вдоль обочины с фонарем.

Перед «Плимутом» Локхарта, футах в пятнадцати, обочина расширялась. Гравий кончался, начиналась глина, на ней я нашел вмятину от колес.

Широкий след, полноразмерный седан. Встал под углом, носом к дороге, будто перегородил путь. Потом сдал назад и уехал.

Я присел и посветил под низким углом.

Продольные ребра. Поперечные прорези. Тот же рисунок, что и на площадке у канала сутки назад. Казенная шина, по федеральному контракту.

Выемки на третьем ребре не нашлось. Шина новая, рисунок четкий, края острые.

Я сфотографировал след, сделал четыре кадра с линейкой. Попросил у сержанта гипс, у него нашлось.

Пока гипс схватывался, я стоял над следом и думал о том, что к вечеру пятницы на машине номер двадцать семь вполне могли поменять шину.

Шляпу Локхарта я нашел под «Плимутом». Она откатилась под днище и лежала там полями вниз, мокрая, с глиной на тулье.

Я вытащил ее рукой в перчатке. В морге и в коридоре, Локхарт снимал шляпу и вертел ее в руках, пока говорил про матрешек.

Я тогда решил, что он думает. Теперь я отогнул кожаную ленту внутри по кругу и нашел то, что искал.

Узкий блокнот на спирали, три на пять дюймов, сложенный пополам и засунутый за ленту. Привычка чикагского полицейского. В карманах ищут, а в шляпу не заглядывают.

Карманы пиджака у Локхарта вывернули. Я заметил это сразу, еще когда нагнулся над ним.

Внутренний карман вывернут подкладкой наружу, бумажник лежит рядом, деньги в нем, удостоверение на месте. Искали не деньги.

Я открыл блокнот, стоя спиной к сержанту.

Почерк Локхарта, крупный, с наклоном влево. Карандаш. Страницы исписаны за неделю.

На последней странице адрес. Маклин, улица в миле отсюда. Номер дома.

И последняя запись, торопливая, косая, будто написанная на колене в машине:

«Финч, Бракен, Мехико?»

Под ней ничего.

Я закрыл блокнот и сунул во внутренний карман собственного пальто.

По правилам я обязан внести его в опись изъятого, при сержанте, под подпись. Я этого не сделал.

Опись можно прочитать. Потом ее перепечатывают в Бюро, и читают снова. Я впишу блокнот в опись позже. Когда пойму, кому эту опись можно показывать.

Томпсон приехал в начале шестого. В пальто поверх свитера, без галстука, небритый. Таким я его не видел никогда.

Он постоял над Локхартом минуты две. Ничего не сказал. Потом повернулся к сержанту и долго вполголоса говорил с ним, у полицейской машины. Сержант кивал.

Потом Томпсон подозвал меня.

— Полиция штата видит картину так, — сказал он. — Браконьеры с фарой, детектив Локхарт вмешался, произошла перестрелка. Убийство при отягчающих обстоятельствах, но это дело штата. Местное. Охотничье.

— Сэр…

— Я еще не закончил. — Он смотрел не на меня, а на огни мигалок. — В семь утра я разговаривал с заместителем директора. Директор просит, чтобы смерть сотрудника не превратилась в шоу. На Пенсильвания-авеню сейчас смотрят на каждый наш шаг. Пленки, Сирика, новый прокурор. Любое слово про убийство агента уйдет в газеты к обеду. Шум никому не нужен.

— Сэр, его застрелили с двух футов. Гильзы подложили. Это не его револьвер в руке.

Томпсон наконец посмотрел на меня.