Прорыв - Константин Градов

— Их заберут у нас утром.

— Заберут, — согласился он. — А ночью-то они наши.

Он был прав, и я велел записать всех сорок восемь поимённо, с частями и с ранами, — не для того, чтобы присвоить, а для того, чтобы утром отдать по списку, как отдают вещи по описи.

Список этот пригодился через шесть часов, но не для отдачи.

* * *

Германскую таблицу дочитали к полуночи.

Читали втроём: я, Тарабрин и пленный ефрейтор из тех одиннадцати, который оказался писарем и понимал, чего от него хотят.

Числа Тарабрин переписал ещё днём. Ночью мы разобрали, к чему они относятся.

Это было не наставление и не общевойсковая бумага. В верхнем углу стояли номер их участка и вчерашняя дата. Хайнрих объяснил, что получил задачи вечером по телефону от батарей и отпечатал на машинке в трёх экземплярах: начальнику участка, наблюдателю и себе. Один экземпляр висел в блиндаже, второй сгорел днём, где третий — он не знал.

Восемь строк были восемью задачами. Против каждой стоял участок и время. Шесть задач лежали на нашей стороне: наш плацдарм, наши ходы, стык, дорога в тыл.

А седьмая и восьмая — на их собственной первой линии.

На той самой, в которой мы сидели.

У них было заранее расписано, куда бить, если первую линию потеряют. С временем, с количеством, с указанием, откуда работать.

Я сидел на германской скамье при германской свече и держал в руках бумагу, из которой следовало, что человек напротив меня работал так же, как я, — только он успел раньше и подумал дальше.

Он не собирался отбивать этот окоп голыми руками. Он собирался сперва его перепахать, потому что знал: тот, кто взял окоп, в нём же и останется ночевать.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Тарабрин, — а когда они начнут?

Времени в таблице против седьмой строки стояло не число, а условие: два слова, которые писарь перевёл как «по требованию».

Значит, тогда, когда попросят те, кто пойдёт обратно.

Писаря звали Хайнрих, ему было тридцать четыре года, и до войны он служил в конторе при мельнице. Всё это он сообщил сам, без спроса, тем торопливым голосом, каким человек старается быть полезным, покуда не решено, что с ним делать.

Он показал на восьмую строку и провёл пальцем вправо, к числу.

— Двадцать четыре, — разобрал Тарабрин. — Чего двадцать четыре?

Хайнрих поискал слово, не нашёл и вместо слова показал руками: развёл ладони и свёл.

— Орудий.

Хайнрих закивал.

Двадцать четыре орудия на тысячу двести шагов окопа, в котором сидит семьдесят моих и сорок восемь чужих.

Я велел писаря увести и накормить.

Потом сел и переписал восемь строк своей рукой на чистый лист — числа цифрами, участки словами по-русски, а против седьмой и восьмой поставил своё: «по их первой линии, то есть по нам».

Лист вышел коротким. Я смотрел на него, и мне впервые за трое суток стало по-настоящему нехорошо — не от страха, а оттого, что всё сходилось.

Германец не отбивал у нас позицию днём, потому что не собирался этого делать днём.

Он ждал, покуда мы обживёмся, стянем сюда людей и станем ночевать в его блиндажах, — и вот тогда положит по своей же первой линии двадцать четыре ствола, а следом пустит тех, кто идёт сейчас по дороге от местечка.

Я взял бумагу и поднялся наверх.

Ночь была тихая, тёплая и звёздная, и с германской стороны не стреляли вовсе — а не стреляли они с самого вечера, с того часа, как перестали стрелять по соседям.

В половине первого вернулся Шадрин.

Он вернулся не со второй полосы: он не дошёл до неё и не должен был доходить — я послал его смотреть, а не мерить.

Он сел на дно окопа, сдёрнул фуражку и прижал рукав к виску, и я по одному этому движению понял, что новость дурная.

— Идут. Колоннами, ваше высокоблагородие. По дороге от местечка, за оврагом. Я считал по головам, покуда видно было: три колонны, в каждой не меньше роты, и это только те, что прошли при мне.

— Пехота, значит?

— Пехота. И повозки. Четыре повозки с чем-то тяжёлым, лошади идут тяжело.

Тарабрин, стоявший рядом, полез за карандашом.

Я остановил его за рукав.

— После. Сперва буди Ковтуна и Зотова. Потом пиши.

Он побежал, придерживая книжку.

Я стоял на дне чужого окопа, под чужими звёздами, с чужой таблицей в кармане, и складывал то немногое, что у меня было.

Семьдесят своих и сорок восемь чужих до утра. Две машины, четыре ленты, двадцать две лопаты, три бухты проволоки, тысяча двести шагов окопа и четыре блиндажа — лучшее укрытие, когда заговорят двадцать четыре ствола.

И восемь строк чужого расписания, из которых две написаны про нас.

Ковтун пришёл первым, спросонья, натягивая шинель на ходу.

— Сколько людей дашь на землю? — спросил я.

— Всех, кого разбудите. К утру сделаем.

— К утру поздно. — Я показал ему на германский ход, крытый наполовину. — Вот эту половину надо крыть нынче. И перегородки в трёх местах, а не в двух.

Он поглядел вдоль хода, потом на небо, где было ещё темно.

— Часа четыре. Ежели с чужими.

— С чужими, разумеется.

Зотов пришёл вторым и стал молча слушать.

Ему я сказал короче.

— Обе машины снять с флангов и убрать в блиндажи вместе с расчётами. Не стрелять. Выставить, когда кончится.

— А ежели они пойдут сразу за огнём?

— Могут пойти сразу. Поэтому выставите обе машины, как только стихнет, и не ждите моего приказа.

Зотов посмотрел на меня, потом на бумагу у меня в руке.

— Это другое дело.

Всю ночь мы работали на бумагу, которой не имели права верить.

Лист, снятый со стены германского блиндажа, лежал у меня в кармане, и в нём было восемь строк, из которых две объясняли, что случится с этой позицией, если её потеряют. Ни печати, ни подписи. Ни одного русского слова.

Из чего следует, что он мог быть чем угодно: старым, отменённым, черновым, оставленным нарочно.

Я велел людям верить ему, оттого что другой бумаги у меня не было.

К двум часам крыли открытую половину хода. Работали все, кто мог стоять: мои семьдесят, чужие сорок восемь, писарь