Металл - Гизум Герко

Я стоял у байпаса и не знал, что я чувствую. То есть знал, но список был противоречивый: облегчение, огромное, во весь корпус; усталость, будто мешок тащил я; и еще что-то, тонкое и нехорошее, что я опознал не сразу и чему не обрадовался, когда опознал. Это было разочарование. Крошечное, подлое, инженерное: расчет не сошелся, а я уже жил, как будто сошелся.

Мири молчала до самой каюты. Для нее это было долго.

Когда она наконец подала голос, он был такой, какого я не слышал со времен экзаменационного разбора на третьем курсе.

— Доклад. Прогноз не реализовался. Отклонение фактического ресурса от расчетного превышает все три доверительных интервала. Формулирую прямо: я ошиблась. Не в данных. Данные подтверждаются: трещина есть, она росла, темп я сняла верно. Я ошиблась в том, чего не было в данных. Трещина остановилась. Я прокрутила запись отхода шестьдесят раз. «Тук-т» стал короче, Роджер. Седло перестало дышать. Так не бывает. Трещины в нагруженном седле не останавливаются сами. Он не имеет права работать.

— Он не знает твоей формулы. — Я задраил за собой люк.

— Это не смешно.

— Это не шутка. — Я сел на койку. Спать хотелось, как после двойной смены, но разговор был важнее сна, я это чувствовал по ее голосу. — Мири. Твоя модель, она с чего строилась? С чертежа шестой серии, с паспорта компрессора и со ста одиннадцати часов записи по всем трактам в сумме. Так?

— Так.

— А машине сорок лет. Из них тридцать ее чинили. Ты знаешь, что с ней делали все эти тридцать лет? Полный список?

Пауза.

— Нет. — Медленно, как она говорит, когда ответ не нравится ей самой. — В судовой документации ремонты клапанной группы отражены дважды, оба раза заводскими комплектами. Но…

— Но это документация. — Я подобрал ее «но», как упавший ключ. — А есть машина. Документация, это то, что машина обещала смете. А биография у нее своя.

Ответ мы получили через день, и получили даром, как получают все самое ценное. На вахте я подгадал момент, когда Ярне был в настроении рассказывать, и спросил, кивнув на компрессор, что у него по истории с клапанами: в журнале, мол, два ремонта, а звук такой, будто седла живут свою третью жизнь.

Ярне посмотрел на меня с интересом и вытер руки ветошью.

— Ухо или журнал?

— Сначала ухо. Потом журнал. Не сходятся.

— Правильно, что не сходятся. — Он отхлебнул из кружки. — Третья жизнь и есть. Восемь лет назад третье седло треснуло. Посреди контракта, ЗИПа нет, до станции с ремонтной базой четыре перехода. По уму, стоп машина и буксир. По деньгам, никак. Наплавили прямо на борту. Я наплавлял. Оснастки не было, грел по-своему, отпускал по-своему. Держит восемь лет. — Он усмехнулся куда-то в кружку. — В паспорт, сам понимаешь, такое не пишут. Наплавка не по регламенту, за нее по головке не погладят. Так и живем: в паспорте седло заводское, а в машине мое.

Я кивнул и что-то ответил, и даже, кажется, впопад, но внутри у меня в этот момент что-то тихо и крупно вставало на место, как контейнер в гнездо, с тем самым двойным щелчком. Трещина шла по седлу и встала на границе наплавки. Металл, положенный вне регламента, руками, по-своему, держал то, что по всем расчетам держаться не могло.

Вечером, как только в коридоре стихли шаги, у меня для Мири был один вопрос:

— Слышала?

— Слышала. — Тихо, без своего обычного разгона. — Переформулирую свой отчет об ошибке. Я строила модель машины. А надо было строить модель машины плюс всех людей, которые ее чинили. У машины есть биография, и биография, это не шум в данных. Это данные. — Пауза. — Роджер. Мне нужно научиться слушать так, как слушаешь ты. Не в смысле микрофонов. В смысле… я пока не могу сформулировать, в каком смысле. Но без этого я буду отличницей, которая права по формуле и не права по машине.

Права по формуле и не права по машине. Я запомнил эту формулировку. Через два дня она мне пригодилась, только в другой редакции и не про Мири.

А между этими двумя днями случилась партия в кости, потому что Юсса держит слово, а слово было «после Огорода».

Играли в кают-компании, после ужина, вчетвером: Юсса, Пруль, я и, к моему удивлению, Ботва, который, как выяснилось, в кости не играет, а присутствует, и присутствие его заключается в том, что он держит банк. Банк на «Пеликане» был натуральный: галеты, чайные пайки, наряды на уборку и один освященный традицией лот под названием «большая стирка», то есть право на внеочередной третий цикл прачечного автомата, конфискованное когда-то у Пруля и с тех пор кочующее по рукам как переходящее знамя.

Кости у Юссы были свои, старые, костяные по-настоящему, с точками, протертыми до желтизны. Она высыпала их на стол жестом сеятеля и объявила правила, которых я не знал, под названием «станционные тройные». Правила оказались простые, как рельс: три броска, комбинации по старшинству, и одна тонкость, которую мне никто не счел нужным объяснить, а именно, что после второго броска можно «зафиксировать станцию», и что это значит, я понял только к четвертой партии, когда мои галеты уже жили у Юссы.

— Академия. — Юсса сгребла пятую. — Теория вероятностей. Ну. Расскажи мне про распределение исходов.

— Распределение показывает, что вы жульничаете. — Я всю игру смотрел на ее руки. — Но я не могу понять как.

За столом стало тихо. Пруль сделал лицо человека, который присутствует при вскрытии сейфа. Ботва перестал жевать.

— Так. — Юсса накрыла стакан ладонью и подалась вперед. — Продолжай.

— Кости честные, я проверил, вы дали мне их бросать. Стол ровный. Стакан обычный. Но у вас на длинной дистанции старшие комбинации выпадают на семь-восемь процентов чаще, чем должны. Это не удача, удача так ровно не работает. Значит, есть механизм. Я его не вижу.

Юсса посмотрела на меня долгим взглядом, потом на Пруля, потом сделала то, чего, по лицу Пруля, не делала никогда: положила кости на стол и показала бросок медленно. Дело было не в костях и не в руке. Дело было в том, что «станционные тройные» разрешают порядок объявления, и Юсса объявляла комбинации в таком порядке, что противник сам, добровольно, фиксировал свою «станцию» на второй бросок раньше, чем понимал, что третий ему уже не нужен. Она не жульничала с костями. Она жульничала с человеком.

— Тридцать один год летаю, стажер. — Кости одна за другой ушли в мешочек. — Правила за это время читали все, а