Народный юрист II - Алексис Опсокополос
— Борисыч, хватит, — сказал я. — Ты посмотри на неё.
Маньков уже открыл было рот для нового захода, но смолчал и посмотрел на Галину Петровну. И сразу притих: вспомнил про больное сердце клиентки.
— Галина Петровна, пойдёмте домой, — сказал я и осторожно взял её под руку. — Вам прилечь надо. А с Борисом мы потом договорим.
— Нет, — ответила она, не сводя глаз с соседа. — Пусть он скажет. Пусть он мне в глаза скажет!
Что она хотела услышать, я не понял — Борис и так уже во всём признался. Возможно, ждала извинений. Или каких-то дополнительных объяснений этого дикого поступка. Борис повернулся к ней и заговорил совсем жалобным голосом:
— Петровна… Простите. Помутнение какое-то нашло. Я ж не хотел, чтоб вот так…
— Помутнение — это когда человек один раз сорвался и наговорил лишнего или сделал что-то сгоряча, не отдавая себе отчёта, — сказал я. — А когда он полтора месяца платит другому, чтобы тот ходил к пожилой женщине под дверь, и получает от него отчёты: «сегодня заходил», «суд в понедельник»… Это уже не помутнение. Это целенаправленная травля.
Борис сник. Плечи у него опустились, ноги подогнулись, и он осел прямо на паркет, почти встав перед Галиной Петровной на колени.
— Я всё заплачу, — забормотал он снизу. — Всё, Петровна, всё до копейки. Стену вам заделаю. Ремонт сделаю, какой скажете. Сколько скажете, столько и заплачу… Только Верочке не говорите. Слышите? Верочке только не рассказывайте. Она ж не переживёт…
Впервые за эти два дня я слышал, чтобы Борис говорил тихо. Только Галина Петровна его уже не слушала, ей становилось всё хуже. Но Борис на это совершенно не обращал внимания, он думал только о том, как бы Вера не узнала, какой у неё отец.
Это надо было прекращать. Я подхватил клиентку под локоть и попытался развернуть её к выходу. Но она сопротивлялась, вырвала руку и посмотрела на Бориса сверху вниз. А потом сказала совсем тихо, почти шёпотом:
— Как ты мог, Боря…
А затем она подняла руку, прижала ладонь к левой стороне груди, и вторая её рука соскользнула с косяка.
Я успел её подхватить. Весила она всего ничего. Я опустил Галину Петровну на пол, придерживая голову, и заорал:
— Скорую! Борисыч! Звони быстро!
Глава 5
Маньков принялся истерично шарить по карманам, потом сообразил, где его телефон, и выдернул его из руки Людмилы. Та этого даже не заметила: стояла, раскрыв от ужаса рот, и смотрела на Галину Петровну.
— Нам нужна скорая! — закричал Маньков в трубку, дозвонившись до экстренной службы. — Женщине плохо! С сердцем! Без сознания!
А я тем временем думал, что делать с Галиной Петровной. Первую помощь я в жизни никому не оказывал, и в голове у меня было пусто. В памяти всплыл только плакат из школьного кабинета ОБЖ: сначала проверить, дышит ли человек, потом пульс. Я наклонился к самому лицу Галины Петровны и уставился ей на грудь. Секунда, другая… Грудь не шевелилась.
Тогда я схватил запястье клиентки и стал искать пульс. Пульса не было. Я сдвинул пальцы, потом ещё раз, прижал сильнее, и снова ничего. Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Я переложил пальцы ей на шею, под челюсть, туда, где в кино всегда проверяют пульс, и наконец почувствовал его. Слабый, неровный, но он был. Никогда бы не подумал, что можно так обрадоваться слабому стуку под пальцами.
Жена Бориса опустилась на колени с другой стороны и принялась расстёгивать на Галине Петровне кофту. Застёгнута та была, как всегда, до самого горла, несмотря на август.
— Окно! — не оборачиваясь, крикнула Людмила мужу. — Боря, окно открой! Живо!
Борис сбегал к окну, открыл его, а потом стал рядом с нами и принялся причитать:
— Я ж не хотел… Петровна… я ж не хотел…
А Маньков тем временем воевал с диспетчером.
— Около семидесяти! — кричал он в трубку. — Какая разница, сколько точно, вы машину отправляйте! Да, без сознания! Адрес записывайте!
Шеф продиктовал диспетчеру адрес и код домофона, после чего обратился ко мне:
— Дышит? Таранов, там спрашивают, дышит она?
— Дышит! — ответил я. — Пульс есть, слабый!
Маньков повторил это в трубку, выслушал ответ и передал мне:
— Говорят, на спину её, ноги повыше. И ничего в рот не давать.
Жена Бориса сбегала в спальню и вернулась с подушкой. Я подсунул её Галине Петровне под ноги.
Борис тем временем прекратил громко причитать и отошёл в сторонку. Присел на банкетку, принялся раскачиваться взад-вперёд и тихонько поскуливать.
Сколько так прошло времени, я не понял — казалось, что целая вечность, хотя явно немного, раз скорая не приехала. Я проверял пульс у Галины Петровны каждые десять секунд, боясь каждый раз его не почувствовать. А после очередной проверки она вдруг пошевелилась, глубоко вздохнула и открыла глаза.
— Илюша? — еле слышно спросила она. — А что… Я упала, что ли?
— Упали, Галина Петровна, — ответил я. — Лежите, не вставайте. Скорая уже едет.
Борис услышал её голос, подскочил к нам, бухнулся на колени рядом со мной и снова запричитал:
— Петровна! Родная! Как вы? Как вы себя чувствуете? Петровна, вы меня слышите?
— Уйди отсюда! — закричала на него жена так, что он отшатнулся. — Уйди с глаз наших, подлец! Ты что наделал⁈ Ты посмотри, что ты наделал! Пошёл вон отсюда!
Борис тяжело поднялся, попятился и скрылся в гостиной.
— Давай её домой отведём, потихонечку, — сказал я шефу. — Там её хоть никто нервировать не будет.
Маньков сунул телефон в карман, и вдвоём мы подняли Галину Петровну под руки. На ногах она держалась еле-еле, но шла сама, мелкими шажками, и всё порывалась что-то сказать, а я каждый раз её останавливал. Жена Бориса шла впереди, открывала и придерживала двери. Мы уложили Галину Петровну на диван в её гостиной, и только тогда я наконец выдохнул.
Жена Бориса присела на край дивана и взяла нашу клиентку за руку.
— Людочка… — Галина Петровна повернула к ней голову. — А ты-то знала?
— Не знала, Галина Петровна, — ответила та, и голос у неё сорвался. — Клянусь вам, ничего не знала… Да если бы я знала, я бы ему… Я б его… Да я бы никогда…
— Я так и думала, — тихо сказала Галина Петровна и закрыла глаза.
— Пойду встречу скорую, — сказал Маньков вполголоса. — А то ещё в соседний подъезд ломиться начнут или с домофоном не справятся.
Вернулся он минут через десять. С ним пришли немолодая строгая