Коронация - Левиафан Кейн

«Подлинный экземпляр коронационного дела быть одному. Хранить его в Москве, при генерал-губернаторской канцелярии. Всё прочее считать выписками».

Тут я остановился и перечитал, и следующие две фразы писал медленнее, чем всё остальное за этот месяц.

«На подлиннике проставляется номер редакции и число. Всякая выписка несёт тот же номер. Кто получил выписку с номером меньшим, чем у соседа, останавливает не соседа, а себя и доносит в тот же день. Изменение подлинника рассылается по всем дорогам, по которым шла предыдущая редакция».

И в конце, отдельной строкой, условие для Петербурга:

«Копия подлинника с последним номером высылается в Петербург по всякому изменению, а не по требованию».

Три дня ушло не на формулировки, а на согласие их подписать.

Всё во мне сопротивлялось. Четыре месяца я строил порядок на двух бумагах, чьё расхождение служило проверкой; теперь дядя прислал с поля доказательство, что в известных условиях этот прибор ломается.

Уступить наполовину значило вернуть два подлинника под другим названием. Чтобы сохранить дело, следовало отдать ровно то, что он просил.

Он получил всё, чего просил.

Один подлинник — есть. В Москве — да. При его канцелярии — при его. Отвечает он — он.

И вместе с этим он получил то, чего не просил и от чего теперь не отделается: у его подлинника появился возраст. Никто в империи, включая меня, не может больше сослаться на бумагу, не назвав её номера; и он сам, первый и раньше всех, не может тоже.

Отдав подлинник в Москву, я перестал узнавать об изменениях первым. Раньше ко мне шли обе копии сразу; теперь сперва меняется московская бумага, а я получаю её тогда, когда её вышлют, — с опозданием на почту. В школьной смете это означало потерянную неделю. На поле — приказ, который уже исполняют по вчерашнему листу. Всякая новость с поля отныне доходит до меня после того, как её прочтёт дядя.

Я подписал это второго июня.

* * *

Пятого июня в девять утра на столе лежало семь соглашений.

Восьмого не было.

Семь я просмотрел до половины одиннадцатого.

Форма у всех одна. За формой — разное.

Тульское: опись подрядов. Список плотницких артелей по волостям. Имена старост.

Пензенское: приговор собрания на четырёх листах. Оговорка — доля вносится двумя сроками, к августу и к ноябрю.

Вятское: план здания, вычерченный школьным учителем. И приписка, извиняющаяся за чертёж.

Псковское: две сметы на выбор, дешевле и дороже, с указанием, чем они разнятся. Обе за одним номером редакции.

Тамбовское: короче всех. Лес не рубят — покупают. Цена приложена.

Симбирское: просьба перенести срок платежа на две недели и расчёт, отчего именно на две.

Смоленское: ничего лишнего вовсе.

Тамбовское я отложил в сторону и потом взял ещё раз.

В феврале их гласный писал мне, что собрание готово внести долю, а открытой сметы к сроку не представит, потому что составить её некому: в управе два человека и оба заняты продовольственным делом.

Сметы они и теперь не составляли. Её написал податной инспектор, как и положено с двадцать шестого февраля.

От управы пришла одна бумага — приговор о доле.

Ни одного поздравления. Ни единого «повергая к стопам».

Свешников, разбиравший их со мною, сказал под конец, что за всю свою окладную службу не видал восьми уездных бумаг подряд без единого лишнего слова.

— Семи, — поправил я.

Восьмое застряло в губернском присутствии.

Спор шёл о доле, и спор был не о деньгах, а о разряде: уезд просил четверть, губернская казённая палата настаивала на трети.

Четверть по январскому правилу даётся беднейшим — при подтверждённой недоимке. Подтверждённой из двух несходящихся источников: так записано с восьмого февраля, и записано моею рукой.

Казённая палата дала свой источник — окладные списки. По ним недоимка на душу выходила такая, что до четвертного разряда не дотягивала на двадцать одну копейку.

Второго источника не было.

* * *

До срока оставалось семь часов.

На столе рядом с семью соглашениями лежала пустая обложка. Я велел оставить её на месте, хотя секретарь дважды предлагал убрать: пустота раздражала сильнее задержки. На корешке уже стояло название уезда, ниже — дата, а внутри не было ничего. Если к вечеру ответ не придёт, обложку всё равно подадут мне вместе с остальными, и отсутствие восьмой подписи станет не случайностью, а результатом. За следующие полчаса в приёмную трижды приносили телеграммы. Все касались других дел: железнодорожного тарифа, назначения, запроса из Москвы. Я читал первые слова, возвращал лист и снова видел пустое место на столе. Семь готовых соглашений можно было подписать и объявить успехом. Пустая обложка не позволяла забыть, что обещано было восемь.

Простейшее было очевидно и лежало на поверхности, и всякий на моём месте так бы и сделал: дать четверть распоряжением. Двадцать одна копейка. Уезд беднейший, все это знают, и никто в целом свете не станет спорить, что там нужнее, чем в Тульской.

Четверть часа решение делалось всё привлекательнее: выгода приходила нынче, расплата — неизвестно когда и к кому.

За двадцать одну копейку я мог купить целый уезд, восьмую подпись к сроку и спокойный вечер, и не потерять при этом решительно ничего, что можно было бы предъявить или сосчитать.

А потом я представил себе, как это будет выглядеть в августе.

В августе выяснилось бы: правило, впервые применённое к живому уезду, государь отменил за двадцать одну копейку. В пользу хороших людей — значит, в следующий раз попросят отменить его в пользу других, сославшись на этот уезд.

Отступиться от уезда было нельзя тем более. Дать треть вместо четверти означало потребовать с беднейших на треть больше того, что они могут внести, не залезая в новую недоимку, — то есть выстроить школу за счёт ровно того самого взыскания, ради облегчения которого всё это и затевалось; и через год мы имели бы прекрасное здание с двойными рамами, поставленное на описанных коровах.

Оба простых выхода вели, стало быть, в одно и то же место: в бумагу, которая через год станет доводом против меня самого.

Значит, второй источник надо было найти, и найти его надо было до вечера.

Я послал за Свешниковым и спросил его прямо: где в империи ещё считают крестьянскую недоимку, кроме казённой палаты.

Ответил он не вдруг.

Сперва сказал, что нигде, потому что окладные списки одни, и всякий другой счёт есть их же список, только переписанный, — и вот это, по его словам, и есть беда