Коронация - Левиафан Кейн

Одинаковыми оставались только красные черты. Между ними всё расходилось. Вятский лист ждал зимней дороги для леса, тамбовский — покупки; в одном уезде плотники освобождались в июле, в другом в сентябре. Я разложил полосы по месяцам. Они заняли стол от чернильницы до подсвечника, и край последней пришлось прижать книгой.

В июле лес требовался трём уездам, плотники — двум. В августе крыли почти все крыши; псковскую черту пришлось сдвинуть в сентябрь. Затем шли сдача помещений и октябрьские печи. Против печей Свешников поставил скобку до открытия: раствор должен высохнуть раньше первого огня. Ноябрьские клетки заняли учителя. Декабрьские — восемь открытий.

Я искал между полосами свободную неделю и сначала решил, что одна нашлась. Это оказался загнутый край тамбовского листа. Под ним стояла покупка леса.

— Убрать? — спросил Свешников, когда часы пробили десять.

Я переписал три ближайшие даты в свою записную книжку. На следующей странице места уже не хватило: пришлось продолжить поперёк полей.

— В шкаф. А календари оставьте.

Сорок листов скрылись за дверцей. Полосы остались на столе, и ни одну из них теперь нельзя было передвинуть тихо. До пятого июня я обещал. С пятого июня у обещания появились восемь мест и восемь сроков.

* * *

Шестого июня пришла первая бумага по новому графику.

Тульский уезд. Готовность к первому сентября.

Подрядчик брался поставить здание, перекрыть крышу, сложить две печи и настелить полы за тридцать четыре дня.

Я показал бумагу Свешникову.

Он прочёл и положил её на стол лицом вниз.

— Ваше величество, тут одна печь сохнет три недели.

— А их две.

— Их две.

Мы посмотрели друг на друга.

Дурак бы такого не написал. Дурак написал бы «в непродолжительном времени».

Точная дата стояла потому, что срок был напечатан и разослан: подряд получал обещавший к первому сентября, а не говоривший правду.

Я велел его обещание не отклонять и не утверждать, а положить в дело и приписать одну строку: чем будет подтверждена готовность первого сентября и кто её подтвердит.

Это была первая цена, которую взял с меня мой собственный календарь, и брать он её собирался, судя по всему, ежемесячно.

За июнь семь уездов из восьми написали мне в общей сложности сорок одну бумагу.

Просили отсрочки, просили переменить разряд, просили дозволения строить хозяйственным способом вместо подряда, доносили о ценах на лес, жаловались на казённую палату, спрашивали, считать ли квартиру учителя в смете постройки или в смете содержания. Все сорок одна были по делу, и на все сорок одну можно было ответить.

Лучшая из них пришла из Новоузенского и состояла в четырёх строках: подрядчик поставил тёс не той толщины, уезд его принял, ибо иначе стал бы срок, и уезд просит указать, кого за это наказать — подрядчика, принявшего или того, кто назначил срок.

Отвечать на неё я не стал.

Восьмой не написал ничего.

Свешников подал мне сводку двадцать восьмого июня и сказал, что Порховский уезд идёт ровно.

— Отчего вы так полагаете?

— Оттого, что не просит, ваше величество.

Человек, у которого всё хорошо, молчит так же, как тот, кому нечего сказать. Мои четыре признака брались из готовых бумаг; молчание среди них не числилось.

Тридцатого я объявил, что второго и третьего июля меня не будет.

Свешников возразил доводом, который стоило выслушать. Не о приличии и не о безопасности, а о деле: за двое суток накопится бумаг на подпись, срочных из них две или три, и отсутствие государя есть отсутствие не человека, а подписи. Расписываться за меня некому по устройству.

Я ответил, что срочные он повезёт с собою.

Так и вышло. Всю дорогу он держал их в портфеле на коленях. Две я подписал в Пскове, на подоконнике станционного буфета, третью в Порхове, и по числу и месту эти три подписи стоят в делах до сих пор.

Аликс спросила, надолго ли, и я сказал, что на два дня. Она не спросила куда, и я не сказал.

Ехать открыто значило не поехать вовсе. Государь, приехавший смотреть уезд, видит уезд, приготовленный к приезду государя. Всякий, кто хоть раз стоял в оцеплении, знает цену такому зрелищу.

Я положил ехать чиновником земского отдела при Свешникове. Чин у него настоящий и бумага настоящая. От меня требовалось молчать и слушать.

Маршрут знали Свешников и дворцовый комендант. Последний дал двух людей в штатском и выбрал их сам; в поезде они ехали вагоном дальше, на тракте держались за нами в получасе и ни на одной станции к нам не подходили. Им было велено не предупреждать местных и не показываться, покуда без них можно обойтись. Охрана оставалась и получила один приказ: не испортить поездку своим присутствием.

Второго в шесть утра мы вышли на Варшавском вокзале к обыкновенному поезду.

* * *

От Петербурга до Пскова двести шестьдесят вёрст, и идёт поезд их без малого шесть часов, останавливаясь в Гатчине, в Луге и ещё в нескольких местах, о которых я до того дня знал только то, что они существуют и что через них проложена дорога.

Я ехал во втором классе, у окна, спиною к ходу, и за эти шесть часов не сказал никому ничего, кроме двух слов кондуктору, и это оказалось непривычно тяжело — не молчание, а то, что молчание никого не смущало.

В Пскове мы взяли лошадей и поехали трактом на восток.

До Порхова было восемьдесят вёрст с небольшим; железной дороги туда не было. Сухим июльским трактом шли возы со льном, и разъезжаться приходилось по десятку раз в час.

С полудня до восьми вечера мы сменили лошадей и сорок минут ждали на станции: все были в разгоне.

На станционном крыльце я сосчитал девять возов, почти все на Псков. Поверх льна спали люди, лошади шли сами; дорога оказалась единственной вещью в уезде, работавшей без надзора.

Смотритель станции, вышедши ко мне, объяснил, что лошадей нет по случаю льняного ходу, что ход этот стоит до Успенья, что жалоб на него не принимают, ибо казённая надобность идёт впереди частной, а лён есть частная, — и что оттого всякий, кому нужно в июле проехать по этому тракту скоро, едет им же и медленно, включая почту.

Дорогою я