Аллей-уп. Том 3 - Владислав Викторович Порошин

— Ты — пьяный что ли? — отчего-то удивился наш главный тренер, вызвав взрыв хохота в зале.

— Я — нормальный, — хмуро проворчал Арзамасков. — Выпил кружку пива по дороге в зал.

— И водочкой разбавил, — буркнул мне на ухо Тараканов.

— Ты чего добиваешься, Зяма? — зарычал Кондрашин. — Надоело играть в баскетбол? Так никто тебя не держит! Проваливай! Этот сезон мы доиграем и без тебя! Не велика потеря!

— Да-да-да, — принялся кривляться Арзамасков. — А с кем вы, Владимир Петрович, останетесь? Тараканов, Капустин и Белостенный уже одной ногой в ЦСКА. Белов и Юрьев тоже каждый день шу-шу-шу, — Зяма махнул рукой в мою сторону. — С кем вы завтра будете побеждать какой-нибудь «Калев»⁈

— Зяма, помолчи! — прикрикнул на него Саша Белов.

— Да ладно, чё там? Подумаешь «секрет Полишинеля», — отмахнулся Арзамасков, — С кем вы останетесь, Владимир Петрович? — крикнул он и пошагал в раздевалку.

Хотя стоило признать, что он был на сто процентов прав. Ещё в январе, как только мы закончили матч против «Нью-Йорк Нетс», маршал Гречко прямо из раздевалки вызвал на разговор наших юных баскетболистов и обрисовал им ближайшее будущее. Если они остаются в Ленинграде, то в лучшем случае, получат свои квартиры года через четыре, и всё это время будут слоняться по съёмным коммунальным комнатам или общагам. А в Москве им вручат ключи от новеньких квартир максимум через полгода. И для Тараканова, Капустина и Белостенного, как для простых небогатых иногородних ребят, такая перспектива являлась более интересной, чем общага или коммуналка. Правда, парни ответили, что готовы разговаривать по поводу перехода в стан ЦСКА только после Олимпиады в Монреале. Но слух об этой беседе с маршалом Гречко расползся в считанные дни не только по команде, но и по всему Ленинграду.

— Тренировка окончена! — рыкнул Кондрашин и следом за Зямой вышел из зала.

Кстати, Владимиру Кондрашину после того международного турнира наконец-то улучшили жилищные условия. И вместо скромной двушки на Новоизмайловском проспекте дали трёхкомнатную квартиру в Петроградском районе недалеко от Большого Крестовского моста и тренировочного зала на Вязовой улице. Поэтому Владимир Петрович с одной стороны ходил в эти дни в приподнятом настроении, а с другой он отчётливо понимал, что эта его возможно лучшая команда доживает последний сезон. И поделать он ничего не мог. Ведь первый секретарь Ленинградского обкома партии, товарищ Романов, баскетбол явно не жаловал. И дарить жильё ни мне, ни Тараканову, ни Капустину, ни Белостенному он не собирался. Выиграем чемпионат СССР — молодцы, вот вам почётная грамота. Станем олимпийскими чемпионами и прославим на весь мир город на Неве — снова молодцы, вот вам благодарственное письмо. А квартиры нужнее футболистам или хоккеистам.

— Ты сейчас куда? — спросил меня Саша Белов, когда я, выполнив дополнительные броски с дальней дистанции, решил, что на сегодня хватит.

— У моей подруги в ДК имени Кирова скоро заканчивается тренировочное занятие, поеду туда, — ответил я, стянув мокрую от пота майку через голову. — Потом сходим в ресторан. Поедим. А дальше видно будет.

— Подвезти?

— Можно, если не сложно, — улыбнулся я.

В этот момент из раздевалки вывалился раскрасневшийся и хмельной Арзамасков. На его тело уже была накинута дублёнка поверх тренировочной майки, на голове сидела шапка формовка, сбившись по-борзому на затылок. Наконец джинсы были закреплены на талии только на одну пуговицу. Увидев улыбку на моём лице, Зяма заблажил так, словно я ему врезал коленом между ног:

— Ну что, Юрьев, рад⁈ Добился своего⁈ Из сборной СССР меня выжил! Из моей родной команды тоже выставил!

— Рот закрой и успокойся, пока я тебя сам не успокоил, — прошипел я. — Ты сам профукал свой талант. Потому что надо лучше работать, а не бухать и по ресторанам шататься.

— Да-да-да, — осклабился он.

— Ты просто предал баскетбол. Если раньше ты играл, потому что это тебе приносило наслаждение и радость, то сейчас тебе баскетбол нужен, чтобы мотаться по заграницам и шмотками приторговывать. Вот и закономерный результат.

— Да-да-да, — снова скривил лицо Зяма. — Петрович, подумай с кем ты останешься⁈ — ещё раз прокричал он и прежде, чем двинуться на улицу, добавил. — Одной радостью сыт не будешь.

— Тогда не жалуйся и не плачь, что вылетел из сборной! — крикнул я ему в спину. — И из «Спартака» тебя ещё никто не выгнал, страдалец!

* * *

Уже в машине по дороге с Крестовского на Васильевский остров, где находился ДК имени Кирова, и где проводила свои волейбольные тренировки моя подруга Лена, Белов опять завёл разговор про Штаты. Видать эта больная тема Александру тоже не давала покоя.

— Ну, допустим, после Олимпиады мы останемся в Америке и каким-нибудь образом перевезём туда своих подруг, что дальше? — спросил он. — Я, значит, начну играть за «Нью-Орлеан Джаз», а ты куда?

— В июне этого года в НБА пройдёт драфт, — хмуро ответил я, так как разговаривать на эту тему совсем не хотелось. — Если меня на этом драфте не выберут, то я могу заключить контракт с любой командой, которая предложит лучшие финансовые условия.

— А вместе мы не можем влиться в один и тот же коллектив?

— В принципе можем, — кивнул я. — Только давай эти разговоры оставим до лета. Сегодня понедельник 16-е февраля, а в четверг уже возобновляется чемпионат СССР, который мы ещё не выиграли. И чем больше мы говорим на эту тему, тем хуже для нас. Ведь разговор могут случайно услышать. Потом поползут неприятные слухи. Затем тобой и мной заинтересуется КГБ и, наконец, для участия в Олимпиаде нас просто не выпустят из страны.

— Ладно, давай забудем про НБА до этого лета, — согласился со мной Белов.

В этот момент его белая «Волга» ВАЗ-24 подрулила к величественному гранитному зданию Дворца культуры имени Кирова, на котором огромными объёмными буквами данные слова и были написаны. Кроме того над центральным входом висел гигантский портрет товарища Ленина в фуражке, с которого он с хитрым прищуром взирал на ленинградцев. Ещё ниже красовалась надпись, что народ и партия едины. И этот народ мысленно к данной надписи добавлял, что разнятся только магазины. Кстати, этот ДК обошёлся без единой колонны снаружи и больше напоминал некое НИИ, чем учреждение, где репетирует самодеятельность, где демонстрируют кино, где