Коронация - Левиафан Кейн

Внизу страницы Свешников сосчитал прогонные и суточные. Около ста рублей на уезд. Восемь внезапных проверок в год — меньше четверти сметы одного училища. Он обвёл итог, и на этом месте грифель прорвал бумагу.

Я вырвал лист по сгибу, сложил его вчетверо и положил в портфель к срочным бумагам. Замок не сразу защёлкнулся: угол одной из них попал под крышку.

Тут же, в вагоне, я вспомнил про третью бумагу — ту, которую подписал в Порхове, на углу стола Лапина, покуда он ходил за книгами.

Она была из Азиатского департамента и касалась китайского займа. Двадцать четвёртого июня заключено условие: Китаю дают четыреста миллионов франков золотом под четыре процента, чтобы он расплатился с Японией по симоносекскому договору, деньги дают французские банки, а ручается за них Россия. Бумага, которую я подписал, была не самим условием — условие подписано министрами, — а распоряжением по его исполнению, и заняла она у меня меньше минуты, ибо всё существенное в ней было решено ещё весною.

Я подписал её стоя, в уездной земской управе города Порхова, между разговором о раскладке и разговором о льне, и не перечёл.

В апреле Лобанов-Ростовский сказал, что уступка не будет стоить ничего. В июле, подписывая бумагу, я этого ответа не вспомнил.

А в самом низу листа, отдельно, я записал то, чего не умел ни объяснить, ни поручить.

Уезд, живущий льном, заметил мою раскладку в рубль сорок и не заметил, кому отдал лишние двадцать копеек с каждого пуда.

Кто взял эти двадцать копеек.

Первая таблица вышла в печати десятого августа.

Витте привёз её сам и на этот раз даже не сделал вида, что заехал по дороге.

Таблица была маленькая, в четверть листа, и стояла в конце издания, между отчётом о ходе торговли и объявлениями. Двенадцать строк. Наличность золота на первое число каждого месяца, наличность кредитных билетов, отношение одного к другому.

— Извольте посмотреть на последнюю строку, ваше величество.

Я посмотрел.

Запас за три месяца не упал.

— И это ещё не главное, — сказал Витте и положил рядом второй лист, уже не печатный. — Вот курс.

Второй лист был расчерчен от руки, и на нём по месяцам стояла цена золотого полуимпериала в кредитных рублях.

Семь рублей сорок. Семь сорок пять. Семь сорок. Семь сорок два.

— Разница между высшим и низшим за год не дотягивает до двух сотых, — сказал он. — Ваше величество, я двенадцать лет ждал такой строки. При покойном государе я не смел бы её показать: назвали бы подтасовкой. А теперь она напечатана в открытом издании, и всякий в Берлине может её проверить сам.

Надо было бы обрадоваться вместе с ним.

Второе февральское условие исполнялось точно: курс держался в объявленных пределах каждый из шести месяцев, без усреднения и поблажки.

Двенадцать лет он собирал этот запас — хлебом, таможней, займами в неудачные годы. Двенадцать лет ему говорили, что твёрдый рубль в России невозможен, потому что Россия бедна и золото всё равно уйдёт за границу. Теперь у него была напечатанная таблица, которую всякий может проверить, и четыре числа подряд, стоящие одно к одному.

Я сидел, смотрел на эти четыре числа и ждал, когда пройдёт неприятное чувство.

Оно не проходило.

— Сергей Юльевич, а где это?

— Что «где»?

— Вот эти семь рублей сорок копеек. Где они?

— На бирже, ваше величество.

— На петербургской.

— Разумеется, на петербургской. Другой у нас нет.

* * *

Дальше я спросил то, чего не спрашивал никогда, и спросил потому, что не знал.

— Проведите меня по одной сделке. От начала.

— От какого начала?

— От ржи.

Он поднял брови и начал.

Крестьянин везёт рожь на ссыпку осенью, потому что ждать он не может: подати.

Ссыпщик платит ему кредитными и цену назначает свою.

Дальше ссыпщик везёт на станцию и продаёт хлеботорговцу.

Хлеботорговец грузит в вагоны и отправляет в порт.

В порту сидит вывозчик, у которого контракт с заграничной фирмой.

Фирма платит векселем на Лондон, сроком в три месяца.

Вывозчик несёт этот вексель в банк, и банк его учитывает.

— И вот тут, — сказал Витте, — с июня переменилось.

— Что переменилось?

— С июня Государственный банк принимает золотую монету на текущий счёт. И петербургские частные банки за ним пошли, все до одного.

— То есть вывозчик может держать золото у себя на счету.

— Может. И не обязан менять его в тот же день по тому курсу, какой ему дадут.

— А прежде?

— Прежде он менял немедленно и терял на этом столько, сколько считал нужным взять с него банк.

Я встал и подошёл к окну.

— Сергей Юльевич. Сколько банков в том уезде, где ссыпщик?

Он молчал секунд пять.

— Ни одного.

* * *

Свешникова я позвал не для того, чтобы он судил о курсе, и предупредил об этом с порога.

— Пётр Иванович, о деньгах вас никто не спрашивает. Скажите одно: что сделается с ценой на ржи, если вывозчик в Петербурге перестал терять на размене.

Он подумал дольше обычного и попросил лист. Развернул его поперёк, разгладил рукавом и провёл две вертикальные черты.

Над первой графой написал: «Кто». Над второй: «Чем рискует». Над третьей задержал карандаш.

— Кому отдаёт, — сказал он наконец.

В первом ряду появился ссыпщик.

— Рожь лежит у него. Может испортиться, может упасть в цене, покуда довезёт.

Во втором — хлеботорговец.

— Вагоны, сроки, та же цена.

В третьем Свешников написал вывозчика и повернул лист к Витте.

— До июня здесь был ещё размен. За границей ему платят сегодня, в кредитные рубли он обращает через три месяца. Что будет между двумя днями, он не знает.

Витте взял карандаш и под словом «размен» поставил короткую черту.

— За риск полагается надбавка. Иначе вывозчик разорится.

— Полагается, — согласился Свешников. — Только с кого он её возьмёт?

— С покупателя русского хлеба.

— Тот может купить американский.

Карандаш вернулся к верхнему краю листа. Свешников провёл от вывозчика линию вниз, к хлеботорговцу. От хлеботорговца — к ссыпщику. От ссыпщика линия дошла до слова «крестьянин» и там оборвалась у самой кромки.

— Дальше