Металл - Гизум Герко

Пока тянулись эти сутки до вскрытия, я жил на два уха. Одним стоял вахту, другим слушал компрессор, и Мири вела счет вслух, каждые полчаса, как ведут счет у постели: перевалка одиночная, семьдесят два процента, седло стабильно; перевалка одиночная, стабильно; стабильно. Компрессор, отставленный от верхов, дышал ровнее, чем неделю назад, и в этом было что-то от лежачего больного, которому запретили лестницы: жить стало легче, жить стало незачем. Машина, рассчитанная на девяносто, доживающая на семидесяти двух, это отдельный жанр существования, и я смотрел на него в упор и понимал, что вижу будущее всего этого борта, просто у компрессора оно наступило первым.

Трещина вышла за валик на полтора миллиметра. Она больше не спала у забора, она перелезла через него и шла по родному металлу седла, тонкая, злая, и Ярне смотрел на нее долго, с фонарем, с зеркальцем, со всех сторон, как смотрят на приговор, надеясь найти в нем орфографическую ошибку.

— Все. — Наконец он опустил зеркальце. — Отъездился на верхах. Наплавлять второй раз некуда, металл вокруг устал. Новое седло, только новое, а новых, сам знаешь. Шестую серию сняли со снабжения.

— Доноры? — Я не отводил глаз от седла. — На разборках узла ходят «шестерки», я видел объявления. Клапанная группа целиком, со снятого борта.

— Смотрел уже. — Ярне выпрямился, вытер руки. — Три борта на разборке у грундской артели, у всех трех группа либо ушла, либо в таком виде, что наша рядом с ними невеста. Знаешь, почему? Потому что все, кто еще летает на «шестерках», думают одинаково, а разборка одна. Седла шестой серии на этом узле ни у кого. Есть вариант с центральных складов, под заказ, восемь недель и цена, за которую Хеда меня спишет вместе с компрессором.

— И что делаем?

— То, что делает вся отрасль, когда деталь кончилась, а маршрут нет. — Ярне уже писал в журнале, и почерк у него был тверже голоса. — Режем режим. Компрессору верха запрещаю. Семьдесят два процента, потолок. Разгоны только пологие, торможения только ранние, и молись, чтобы контора не заметила, что ее график мы теперь возим на инвалиде.

Про сам доклад на мостик стоит сказать отдельно, потому что он мне дорого дался, и не в момент доклада, а после. В момент все было просто: руки на байпасе, слова по форме, Юсса приняла. А после, когда разгон кончился и я сдал вахту, меня догнало. Я сидел в каюте и в первый раз за стажировку по-настоящему понимал людей, которые молчат. Доклад занял одиннадцать секунд. Последствия были такие: график сорван, круг просел, и все это по слову стажера, который сослался на «ухо». Если бы я ошибся, если бы «тук-т» оказался акустическим призраком, наводкой, чем угодно, эти одиннадцать секунд стоили бы линии денег, а мне, всего, что я тут заработал, включая то, что не меряется в кредитах. Я не ошибся. Но я теперь знал, сколько весит право открыть рот.

Я проговорил это вслух, для Мири. Она дослушала до конца:

— Для протокола. Ты ошибиться не мог, у меня было три метода и седло в реальном времени. Знаешь, почему на этом борту молчит Ярне, молчит Юсса, молчит даже Хеда, каждый о своем? Экономика молчания, Роджер. Самая развитая отрасль в этой галактике.

Контора заметила через круг.

Пологие разгоны и ранние торможения съедали по сорок минут с круга, сорок минут на уплотненном графике, это как сорок минут на финишной прямой, и в конце третьего круга, последнего по контракту, на «Пеликан» пришла депеша, которую Хеда зачитала в кают-компании вслух, потому что скрывать ее содержание не было ни возможности, ни смысла: контора выставляла линии претензию за систематическое отставание от согласованного графика, со ссылкой на пункт договора и с вычетом в четыре процента от суммы контракта.

Первым не выдержал Пруль, и вышло у него тихо:

— Четыре процента. Это же…

— Это шестьдесят кредитов с линии. — У Хеды не дрогнуло ни одно слово. — И прежде чем кто-нибудь спросит: да, это лимит внеплановых на текущий квартал, выбранный одним письмом. Премия ДТО за квартал под вопросом.

Стало тихо, и в этой тишине все не смотрели на меня так старательно, что лучше бы смотрели. Тольд забрал у Хеды планшет, прочитал претензию еще раз, сам, до последней строки, и положил на стол тем движением, каким кладут инструмент, который не подошел. Потом повернулся к Хеде:

— Ответ конторе подготовь. Отставание признаем, вычет оспариваем в части: приложи хронометраж, где их диспетчер на «Сухом» жег наши окна. Пусть юрист конторы посидит с калькулятором, ему полезно. — И, уже ко всем: — Претензию прочитали вслух, оспорим. Близко к сердцу не принимать, это ко всем.

Потому что арифметика этого вычета была прозрачная, как палубный плафон: борт начал отставать после того, как стажер услышал «тук-т» и компрессору запретили верха. Не будь того доклада, мы бы шли по графику. Еще круг, может, два. А потом седло раскрылось бы на разгоне, на верхах, под полным трюмом, и что бывает с наддувом, когда клапанная группа складывается на пике, я знал из учебника, а Ярне из жизни, и по его лицу было видно, какой из этих источников надежнее.

Тольд, по своему обыкновению, выдержал паузу:

— Вопросы.

— Не вопрос, а справка. — Ярне поднялся. Говорил он негромко и в сторону конторской депеши, как в сторону плохого прибора. — Если бы не стажер, вы бы сейчас читали не претензию, а акт технической комиссии. Комиссия обходится дороже четырех процентов. Это все.

— Это все понимают. — Тольд посмотрел на меня, коротко, без выражения, и я до сих пор не знаю, что было в этом взгляде: благодарность, сожаление или просто учет. — Контракт закрываем по факту. Дальше штатная петля. Разойтись.

Разошлись. А вечером в кают-компании, куда я пришел за чаем, разговор, шедший до меня, кончился на полуслове, и это был первый раз на этом борту, когда разговор кончился из-за меня. Пруль пересчитывал что-то в своей тетрадке, не поднимая головы. Юсса пила чай, глядя в переборку. Я взял свою кружку и ушел, и никто меня не окликнул.

На камбузе, куда я зашел вернуть кружку перед вахтой, Ботва посмотрел на меня от плиты и молча поставил передо мной миску. В миске были помидоры, три штуки, нарезанные не на семь частей, как для стола, а пополам, по-хозяйски, для своих. Я съел. Он забрал миску, вымыл и, не отходя от раковины,