Металл - Гизум Герко

Хеда посмотрела на Тольда. Тольд посмотрел на меня, и пауза у него была рабочая, считающая, длиной ровно в мой вопрос.

— Именно поэтому ответ нужен до конца стажировки. — Он придавил ладонью лист штатного расписания. — И именно поэтому я его не тороплю. Мне не нужен второй механик, который через год уйдет на первую же исследовательскую вакансию. Мне нужен тот, кто выберет линию. Выбрать линию можно только против чего-то, стажер. Вот и посмотрим, что у тебя на другой чаше. Свободен. В понедельник начинаем.

В каюте я сел на койку и долго молчал. Снял куртку, повесил на крюк, сел обратно. За переборкой шел вечерний гул, знакомый до последней гармоники, и где-то в нем жила должность второго механика, теплая, как посадочное место, подготовленное под деталь. Мири, которая слышала весь разговор через питбой, пристегнутый к ремню, молчала тоже, и это была не пауза-перед-правдой, а другая, которой я у нее не знал.

Наконец я не выдержал:

— Доклад будет?

— Будет. Я его переписываю четвертый раз. — Пауза после этого вышла длиннее обычной. — Не получается свести. Докладываю как есть, несведенным. Первое: предложение объективно хорошее. Двадцать два в петлю, это без малого втрое к нынешнему; год такой работы, и твоя переаттестация в первую категорию перестает быть только мечтой: появляется выслуга, о которой потом можно спорить. Экипаж проверенный. Стармех, у которого ты растешь. Борт, который я… — она запнулась, впервые на моей памяти запнулась на середине фразы, — который мы оба слышим. Второе: это каботаж, Роджер. Петля из трех станций. Через год ты будешь знать ее наизусть, через три она будет знать наизусть тебя. Твоя мечта была: белые палубы, исследовательский корвет, дальний космос. Мечту отменили не ты и не я, ее отменила графа. Но если ты подпишешь годовой контракт, ее отменишь уже ты. Своей рукой. И я не знаю, как эти две половины сводятся. У меня нет модуля для сведения мечты с окладом. Я проверяла: у людей его тоже нет, они просто делают вид.

— А третье?

— А третье, это я его четвертый раз и переписываю. — Тише, почти у самого ремня. — Третье называется «после стажировки я обещал приехать». Билет до Целины, пятьдесят пять. Явка второго механика в штат, если подписывать, встык с концом стажировки, я спросила у штатного расписания, оно висело на столе, я прочитала камерой. Встык, Роджер. Опять встык. У этой галактики все хорошие двери открываются в дни, когда у тебя билет в другую сторону.

Я лежал и смотрел на плакат. Парень со световым мечом на фоне двух солнц не отвечал, у него шла своя война.

В зал связи на «Крестовине» я в тот вечер шел писать матери и полдороги сочинял, как расскажу про предложение. Получалось плохо. «Мне предложили штатное место» без продолжения звучало как хорошая новость, а любое продолжение поворачивало ее другой стороной: штатное место на каботаже, мам, это когда твой сын с красным дипломом выбирает петлю из трех станций; или: штатное место, мам, это оклад и люди, которые меня вписали в роль, но если я его возьму, то «после стажировки» опять поедет вправо, а я тебе уже возил это «вправо» дважды. В итоге в записи я про предложение не сказал ничего. Рассказал про перебранный компрессор, про то, что Ботва солит огурцы с пятого квадрата, а соль у него станционная, крупная, «как гравий, мам, но огурцу, похоже, нравится». Про то, что осталось четыре петли и одна из них контракт, я сказал цифрой, и цифра эта в записи прозвучала твердо, как момент затяжки.

Пауза. «Работай, мам».

Отправил, вышел, и уже на причале понял, что первый раз в жизни соврал ей не словами, а составом новостей. Оказывается, так тоже можно, и оказывается, от этого не легче, а тяжелее: слова хоть помнишь, а состав, он невидимый, его и на исповеди не предъявишь.

На борту в кают-компании горел общий свет и что-то жужжало.

Это Юсса стригла экипаж. Она объявила об этом за ужином тоном штормового предупреждения: перед тяжелым режимом стригутся все, тридцать один год и ни разу не подвела, потому что волос за переборку не цепляется. Теперь посреди кают-компании стоял табурет на расстеленной простыне, машинка гудела, как подшипник с одиночным подвыванием, и была старше Пруля, что в этом хозяйстве считалось для машинки молодостью. Юсса стояла над табуретом в чистой майке, с гребенкой в зубах, и оглядывала меня, как оглядывают груз, который еще предстоит закрепить.

— Стажер, садись. — Она вынула гребенку изо рта. — Волосы у тебя отросли до неприличия.

Я сел. Простыню она накинула мне на плечи так, как накрывают клетку с птицей на ночь. Пальцы у нее были сухие и жесткие, пахли чаем и пластиком пульта, и когда она повернула мою голову за подбородок, чтобы выровнять висок, я вдруг понял, что с самой Целины никто не трогал меня за голову без цели что-нибудь проверить. Дома проверяли, нет ли шишки. В Академии проверяли, нет ли мысли.

— Ниже. — Юсса надавила мне на макушку. — Еще. Не держи ее, она сама знает, где лежит.

Я перестал держать. Машинка прошла по затылку, на плечи посыпалось легкое и щекотное, и в наушнике прозвучало только: «Дыхание четырнадцать. Рекордно низкое. Пусть продолжает». Юсса ее не слышала, но продолжила.

— Затылок у тебя каменный. — Машинка пошла вверх, к макушке. — Лет двадцать шесть назад, на «Кочерге», штурман неделю молчал. Я его постригла, он заговорил. Про жену. Я потом неделю жалела.

— Рассказывать мне нечего. — По шее у меня как раз ползло щекотное.

— Я и не прошу. Сиди ровно.

Я сидел ровно. Минут десять я не думал ни про предложение Тольда, ни про мать, и это была самая длинная передышка за неделю.

— Готово. — Юсса стряхнула с меня простыню. — Ушей у тебя, оказывается, два. Я думала, ты слушаешь одной ладонью.

Хеда сообщила заранее, что стричь ее можно только вокруг планшета. Она сидела за столом с таблицей, и Юсса, ни слова не сказав, подвинула табурет к ее стулу и стригла именно вокруг: Хеда поворачивала голову ровно на столько, на сколько просили, и ни разу не подняла глаз от цифр. Пруль, устроившийся на скамье у стены, комментировал, как на скачках: «Пошла! Пошла на второй круг! Юсса, ровнее держи, это же Хеда!» Где-то на середине Юсса сказала