Народный юрист II - Алексис Опсокополос

— Но в итоге-то сошлись? — спросил я.

— Сошлось, — сказала Лидия Степановна. — Пойдёмте, покажу, как сошлось.

Она повела нас в соседний зал. Печи там были старые, основательные, и жаром от них тянуло на всё помещение, уже от самых дверей. Из ближней как раз вынимали противни.

— А хотите попробовать пряник прямо с пылу с жару? — спросила Лидия Степановна. — Он, конечно, без глазури, зато ещё горячий. Такой нигде больше не попробуешь.

— Хотим, — честно сказал я.

Технолог подцепила лопаткой с противня два пряника, вручила нам с Кирой и предупредила:

— Только осторожно, горячие.

Пряник обжигал пальцы, и первые секунды я просто перекидывал его с ладони на ладонь. А потом откусил. Горячий «Головановъ» оказался ещё лучше обычного и таял во рту раньше, чем я успевал его толком прожевать. Кира со своим расправилась быстрее меня.

Рядом, в нескольких метрах, был глазировочный участок, а при нём решётки, на которых рядами остывала готовая партия. Глазурь на пряниках уже взялась ровной белой корочкой.

— А это утренние, уже с глазурью, — сказала Лидия Степановна и раздала нам ещё по прянику с решётки. — Сравните.

— Вкусно, — вынесла вердикт Кира, попробовав второй пряник.

— Очень вкусно, — подтвердил я.

— С «Пряней» не сравнить! — заявила Арина и тоже взяла себе пряник с решётки.

— Да, — согласился я. — Не сравнить. А я ведь в субботу вашу большую фабрику тоже смотрел. Линия там, конечно, серьёзная, впечатление производит, но так, как здесь, там не пахнет.

— Да ну её, ту фабрику, — поморщилась Арина. — Там же «Пряню» делают. А «Пряня» невкусный. Те пряники не настоящие. Настоящие — вот эти. Они поэтому и называются «Головановъ». Вкусные же?

— Вкусные, — подтвердили мы с Кирой хором.

— Они самые лучшие, — продолжала Арина, вертя в руках недоеденный пряник. — Лучше вообще всех, которые продаются. Правда ведь?

— Правда, — согласился я, ничуть не покривив душой.

И тут Арина подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.

— Скажите, Илья Сергеевич, — произнесла она совсем другим голосом. — А вы ведь поможете нам спасти фабрику? Мама говорит, что её не спасти. Что её надо продавать. Но её нельзя продавать. Вы же нам поможете?

Вот тебе и экскурсия. Вопрос прилетел без всякого предупреждения, в лоб, и увернуться от него было некуда.

— Да, конечно, — ответил я. — Сделаю всё, что могу.

Ответ получился дежурным, и я сам это понимал. Но Арине было уже не до моих формулировок. Её прорвало.

— Мама говорит, фабрику надо продавать, — заговорила она быстро, глотая слова. — Но папа сюда столько сил вложил! Папа говорил, что эти пряники теперь частичка нас. Поэтому они и называются: «Головановъ». Как их можно продавать? Новый покупатель же сразу название поменяет! И рецепт поменяет! А папа так старался. Он так радовался, когда…

Она на секунду запнулась и договорила уже тише:

— Он так радовался.

Девчонка выплеснула всё, что носила в себе, а я стоял, поддакивал и чувствовал себя так погано, как давно уже не доводилось. Арина ждала от меня помощи, ждала, что я спасу фабрику, а ведь, по большому счёту, задачи спасти фабрику у меня не было. У меня была другая задача: выяснить, можно ли её спасти вообще.

И если окажется, что нельзя, спасать её я не стану. Я стану судиться. Вот с этой самой девочкой, которая сейчас стоит напротив, смотрит в упор и просит спасти папину фабрику. Я буду отбирать у неё половину её доли через суд. Хуже расклада было не придумать.

— Вы же нам поможете? — уже совсем тихо спросила Арина.

— Да, — ответил я. — Для этого мы и здесь. Для этого и смотрим.

— Я очень на вас надеюсь.

— Я постараюсь.

На этом разговор угас. Лидия Степановна всё это время молчала: стояла рядом и слушала.

Проходили мы в итоге по фабрике больше двух часов. Потом попрощались, Арина осталась с Лидией Степановной, а мы с Кирой пошли на выход. До машины мы дошли, а вот сесть в неё не успели: мне позвонил Маньков.

— Таранов! — голос у шефа был виноватый и взвинченный разом. — Короче, слушай. Я встретил Германа.

— И? — спросил я, понимая, что ничего хорошего в ответ не услышу.

— Он меня прижал! Спросил прямо: как дела у Виолетты Марковны. У меня не было вариантов, Таранов! Я не мог врать клиенту! Я ему всё рассказал.

— Всё — это что? — уточнил я.

— Ну всё! — зачастил Маньков. — Про альбом, про приют, про всех этих ваших животных. И он тут же, при мне, позвонил Виолетте Марковне и обо всём договорился.

— О чём обо всём?

— В три часа она будет у нас в офисе. В общем, я ничего не знаю, Таранов: в три ты должен быть здесь!

В случайную встречу с Германом я не верил ни на грамм. Знаю я эти случайные встречи. Понторез наш сам побежал к клиенту хвастаться, что дело почти раскрыто. А дальше всё покатилось само: Герман позвонил Виолетте, Виолетту сдёрнули к трём часам, и отменить это было уже нельзя. Только предъявлять Борисычу бесполезно: он переобуется в воздухе и ещё меня же виноватым выставит.

— Хорошо, я тебя понял, — сказал я максимально недовольным голосом. — Тогда я поехал уговаривать Киру. У неё сегодня дел куча. А без Киры встречаться нельзя: она про кошечек-собачек умеет так говорить, как нам всем и не снилось. Меня рано не жди — жди нас двоих к трём.

— Таранов, давай пораньше! — взмолился шеф. — Нельзя же впритык!

— Хорошо, в четырнадцать сорок пять. Давай, пока.

Я сбросил звонок. Кира стояла в двух шагах и мою половину разговора слышала от первого до последнего слова. И теперь она смотрела на меня во все глаза, ожидая объяснений.

— А вот так, — сказал я. — Раз он меня подставляет, на работу я сейчас не поеду. Приедем впритык. Нефиг. Пусть понервничает. Ты же съездишь со мной? Без тебя там делать нечего.

— Съезжу, — ответила Кира. — День у меня всё равно свободный. Только вот…

Она замолчала и посмотрела на меня так, словно я её чем-то обидел.

— Что только вот? — спросил я.

— Ты же обещал не врать.

— Кир, не перегибай! Во-первых, я обещал постараться не врать, — ответил я. — А во-вторых, благодаря этому у нас теперь есть время спокойно пообедать. Переживёт Маньков.

— Да при чём здесь Маньков? Он-то переживёт, но нельзя так врать. Постоянно, всем