АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

Первые минуты за столом прошли в забавной настороженности. Мужики мялись, не зная, как себя вести, я не знал, с какой стороны подступиться к постному пирогу с визигой, а Анфиса, которая обычно за стол не садилась, теперь сидела с краешку, прямая, как аршин, и смотрела в свою тарелку, будто ждала, что ее вот-вот прогонят. Но Анна Захаровна быстро сломала лед, подкладывая всем подряд и приговаривая:

— Ешьте, ешьте! Оборона без каши — не оборона. А вы, Игнат, гляжу, на блины загляделись? Так берите, не стесняйтесь. Вы нам из лесу волков гонять, а без сытости какой из вас воин?

Игнат, ухмыльнувшись, взял блин, свернул трубочкой и с нарочитой церемонностью обмакнул в миску с грибной подливой.

— С таким кормом, матушка, мы и медведя одолеем, не токмо супостата, — прогудел он.

— Только уж вы там особо-то не геройствуйте, — ответила Анна Захаровна, поджав губы, но глаза ее смеялись. — Нам нужно, чтобы по уму. Степан, ты старший — присмотри за младшим.

— Есть, матушка, — по-военному коротко отозвался Степан.

Мало-помалу застолье ожило. Дворник наш рассказывал, как привез братьев, как Игнат на станции чуть не подрался с извозчиком из-за цены, а Степан всю дорогу спал с такой грозной физиономией, что встречные крестьяне крестились. Игнат отшучивался, бросал быстрые взгляды на Анфису, та краснела и утыкалась в кашу.

И вдруг Анна Захаровна, долив себе чаю, произнесла:

— Ах да, совсем забыла с этим переполохом! Радость-то какая! Александра Сергеича из больницы отпустили!

Я даже вздрогнул от неожиданности.

— Уже? А как же его голова? — спросил я.

— Умом наш Александр Сергеич не тронулся, — она вздохнула, но тут же просветлела лицом, — да доктор говорит, что дома быстрее пойдёт, дома-то, как говорят, и стены помогают. Ему теперь покой нужен, уход, пища легкая, но сытная. И знаете, кто за ним ходить будет?

— Неужели Анюта? — спросил я, вспомнив имя девушки, в чьей судьбе я поучаствовал.

— Анюта, батюшка, Анюта! — она всплеснула руками. — Доктор ей вчера целый вечер наставления давал: как перевязку делать, чем кормить, когда капли давать. Говорит, у девушки ум ясный и рука верная. Она все записала, до последнего словечка. Сегодня уж перебралась к Александру Сергеевичу.

Она помолчала, потом улыбнулась как-то по-особому, по-матерински:

— Александр Сергеич-то поначалу отнекивался: «Зачем мне сиделка, я и сам…» А как увидел Аню с каплями и расписанием, так и сдался. Она ему в два счета порядок наведет. А то лежал бы один со своим фикусом, и никого рядом.

Игнат крякнул и многозначительно глянул на Степана, а Анфиса вдруг тихо, но отчетливо произнесла:

— Анюта святая душа. Она и за раненым, и за старым уходит. Так и будет век в чужих заботах.

Анна Захаровна с благодарностью посмотрела на нее.

— Вот и я говорю, дай Бог ей здоровья. А вам, Аркадий Ильич, наверное, надобно Александра Сергеича навестить. Он ведь первым про вас спросил, как только порог переступил.

— Непременно зайду, — я кивнул. — Сегодня же, после службы. Заодно посмотрю, как Анюта управляется.

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — Анна Захаровна перекрестилась. — А пока еще чаю, и чтобы все ели. Защитники вы мои, негоже вставать из-за стола с пустым брюхом.

Я как раз потянулся за вторым пирогом, когда Игнат вдруг замер с ложкой у рта и уставился в окно. Его цепкий охотничий взгляд стал жестким.

— Глянь-ка, Степан, — негромко проговорил он, — у калитки кто-то трется.

Степан неторопливо повернул голову. Лицо его не изменилось, но рука сама собой опустилась на край стола, словно поближе к поясу.

— Мальчишка какой-то, — процедил он. — Вон, у анисовки. Выглядывает. А ну как соглядатай от Хворостинина?

За столом сразу стало тихо. Анфиса прижала к груди полотенце, Анна Захаровна вытянула шею, Степан привстал. Полкан под окном заворчал, но не залаял.

Я вгляделся поверх голов. У забора стоял Гришка. Переминался с ноги на ногу, то и дело вытягивал шею, стараясь заглянуть во двор. Сказал ведь ему, нос пока что не высовывать! Но вид у Гришки был встревоженный.

— Свои, — сказал я спокойно, откладывая пирог. — Это Гришка, выполняет мои поручения.

Игнат недоверчиво прищурился:

— А чего ж он, барин, как тать, у забора хоронится? Шел бы прямо, калитка открыта.

— Да потому что Фёдор намедни Федьку, его товарища, чуть не вздернул, — я усмехнулся. — Вот мальчишки теперь и боятся сюда соваться без дозволения. Знают, что у вас тут свой гарнизон.

Федор крякнул смущенно, а Степан позволил себе скупую улыбку.

— Ну раз свой, так и разговор с ним пусть будет мирный, — сказала Анна Захаровна. — Идите уж, Аркадий Ильич, а то мальчик, видать, неспроста прибежал. Вон как с ноги на ногу скачет.

Я поднялся, извинился и, выйдя из-за стола, накинул сюртук. Вслед мне понеслось хозяйское:

— Только пирог-то возьмите! И Гришке своему дайте, чай, с утра не евши!

Анфиса проворно завернула в чистый платок два пирога и сунула мне. Я принял сверток и вышел на крыльцо.

— Ты что здесь делаешь? — тихо спросил я — Я же велел сидеть у матери, не высовываться. Хочешь, чтобы тебя снова сцапали?

— Барин… Аркадий Ильич, — заговорил Гришка быстро, словно боялся, что его выгонят, не дослушав, — я все понимаю, только дело такое… важное. Я потому и ослушался. Я еще вчера приходил вечером, но только вас дома не было…

Лицо Гришки было бледным, а глаза лихорадочно блестели. Я открыл дверь своего флигеля и пропустил его внутрь. Запер задвижку. Гришка нетерпеливо потоптался, будто его распирало от того, что он хочет рассказать.

— Рассказывай, что там у тебя, — кивнул я.

— Я его видел! — выпалил Гришка. — Вчера еще днем. Только одет чисто, будто барин какой. Сюртук добротный, тросточка, сапоги начищены. Волосы, гляжу, прилизаны, бороденка подбрита.

— Кого его? — уточнил я.

— Ну, Штыря! — Гришка вытаращил глаза. — Того, что меня допрашивал ночью.

— Не спутал? — спросил я.

— Не спутал, барин, — Гришка решительно покачал головой. — Я его теперь до скончания века не перепутаю. И шёл он ходко, торопился, по сторонам не смотрел. Я и подумал, что-то тут неладно. Чего это разбойник щеголем вырядился?

— Следил за ним? — прищурился я.

— А как не пойти? — Гришка шмыгнул носом. — Поначалу боязно было, но злость взяла. Он меня за шкирку таскал, а теперь,