Коронация - Левиафан Кейн

Он помолчал и прибавил единственное, что сказал за весь день коротко.

— Слов о милости там не убавляйте. Их и так меньше, чем в отцовском.

Потом он взял папку, поднялся и простился.

* * *

Он уехал в седьмом часу.

Про слова о милости я сверил: их было меньше на две строки, вычеркнутые канцелярией как повтор. Строки я вернул именно поэтому.

На другой день я всё-таки велел узнать, сколько человек стоит за второю статьёй, — велел тихо, через Свешникова, и не объясняя, для чего.

Ответы пришли в неделю, и было их три.

Департамент окладных сборов дал одно число, считая по окладным спискам. Министерство внутренних дел дало другое, считая по губернаторским отчётам, и оно было меньше первого без малого на треть. Третье пришло из Иркутска, куда Свешников написал частным порядком человеку, которого знал по службе, и в нём стояло, что кочевые роды переписаны в последний раз давно, что часть их с той поры откочевала за границу, а часть осела и записана дважды, и что всякое число, какое мне подадут отсюда, будет неверно, и вопрос лишь в том, в какую сторону.

Три ведомства, три числа, и ни одно из них нельзя предъявить.

Сосчитать вторую статью в самом деле было нельзя: считать было некому и нечем.

Вечером Свешников принёс февральскую папку.

В ней лежали: ведомость по восьми уездам за январь, запрос из Москвы о числе шатров на Ходынском поле, докладная о цене керосина, два прошения и расписание.

Расписание я в тот вечер не открыл.

К проекту манифеста я ещё возвращался: вычеркнул одно слово и вставил другое. Оба касались престолонаследия, не милости.

А то, что он сказал про дверь, я не записал никуда, потому что записывать это было некуда: у меня заведены тетради на сроки, на признаки, на людей и на расходы, и тетради на то, чего нельзя проверить, у меня нет.

Кому в этом порядке дано миловать, я не знал тогда и не знаю теперь.

Срок я назначил в июне, глядя в календарь и не глядя в святцы.

Мне нужен был день после зимы и до полевых работ, такой, чтобы школа успела перезимовать, а мужик ещё не ушёл в поле. Первое марта ложилось точно посередине, и я поставил его, не задумавшись ни на минуту, и восемь уездов приняли этот срок как всякий другой.

Что это за день, я вспомнил в феврале, когда мне подали расписание панихид.

Первого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года на набережной Екатерининского канала бомбой убили моего деда. Пятнадцать лет. В два часа пополудни вся семья съезжается в крепость, к гробнице. Приглашения на это не рассылают: съезжаются и всё.

В этом же дне у моей жены свой счёт: её отец умер тринадцатого марта девяносто второго года по своему календарю, что по нашему приходится на первое. Она этого никогда не говорит вслух и в этот день не говорит вовсе почти ничего.

Восемь пакетов из восьми уездов лежали на моём столе с вечера двадцать девятого.

Утром были обычные доклады и небольшой приём, и я не тронул пакеты до них, а после приёма сел и вскрыл все восемь подряд: выезжать надо было в половине второго, и другого времени в этот день не будет.

За окном дул пронзительный ветер со снегом.

* * *

Первый отчёт я прочёл с удовольствием. Второй испортил всё, и испортил не тем, что был плох.

Тульский сообщал: в училище состоит сорок восемь, посещает в среднем тридцать девять.

Пензенский, из Нижнеломовского уезда: состоит пятьдесят два, посещало в течение зимы пятьдесят два.

Я перечёл вторую строку дважды и понял, что это не хвастовство и не подлог. Пензенский считал иначе: он считал всех, кто был в школе хоть однажды за зиму, — и по его счёту получалось пятьдесят два, и счёт этот был верен.

Вятский считал по третьему способу: сорок один по списку, но «за исключением выбывших» — двадцать девять.

Смоленский приложил ведомость по месяцам и не вывел итога вовсе, написав, что итог зависит от того, что считать, а этого ему не указано.

Тамбовский написал число одно и без объяснений: тридцать четыре.

Симбирский вместо числа прислал две страницы о том, что мерить посещаемость в феврале несправедливо, потому что в феврале корь, и приложил свидетельство фельдшера о том, что училище стояло закрытым одиннадцать дней.

Восьмой уезд, тот самый, что вошёл в программу последним и по второму подтверждению, прислал отчёт короче всех и лучше всех написанный, и я не поверил ему ни на грош по этой самой причине.

А Порховский прислал два числа и одну строку, и о нём после.

Итого у меня на столе лежало восемь бумаг. В четырёх слово «посещает» значило четыре разные вещи: среднее за зиму, всех бывших хоть однажды, список за вычетом выбывших и ходящих ежедневно. В остальных четырёх оно не значило ничего.

Ни один из восьми не был обязан присылать мне вообще ничего.

Число учащихся в империи собирает инспектор при ежегодном объезде; затем оно идёт к директору народных училищ и в губернаторский обзор. Цифра будет через полтора года, когда поправить уже ничего нельзя.

Затребовать её теперь нельзя: начальные училища освобождены от всяких срочных ведомостей.

Значит, восемь уездов добровольно и добросовестно прислали числа, которые не сошлись: всякий считал так, как считал честнее.

Соврал бы один — я бы его поймал. Восемь честных дали мне восемь несравнимых чисел, и сравнить их было нельзя ничем.

Я просидел над ними до самого выезда и не придумал ничего.

* * *

В крепости было холодно так, как бывает только там: собор большой, натоплен по-зимнему, а от плит тянет снизу, и это чувствуешь ногами через всю службу.

Стояли, как стоят. Мама приехала из Аничкова, дядья с жёнами, Ксения с Сандро. Аликс стояла рядом со мной и держалась прямо, как всегда, и за всю панихиду не переменила положения ни разу.

Пели хорошо. Тут всегда поют хорошо.

Гробница деда белая, и на ней нет ничего, кроме имени и двух дат. Между этими двумя датами помещается освобождение двадцати двух с половиной миллионов душ обоего пола, суд присяжных, земство, всеобщая воинская повинность — и шесть покушений, если считать так, как считали при нём. Последнее удалось.