Коронация - Левиафан Кейн

Он ведь тоже заводил учреждения, которые после него считали каждый по-своему.

И вот там, в крепости, когда служба шла уже к концу, мне пришло в голову простое.

А искать надо было в том, чего мне прислать не могли.

Училище по закону не отчитывается. Учитель может писать или молчать, управа считает по решению собрания, инспектор приедет осенью.

Но чтобы в училище всю зиму было тепло, кто-то должен был всю зиму возить туда дрова.

Дрова — мирская повинность, разложенная по дворам: сколько подвод с тягла. Приговор лежит в волостном правлении, под крестами и рукоприкладствами людей, которые возили дрова своими лошадьми и помнят каждую поездку.

Училище о себе не сообщает ничего.

Общество, которое его топило, сообщает о себе всё, ибо за это платит.

* * *

Из крепости мы вернулись в четвёртом часу, и я велел подать все восемь приговоров, которые лежали при декабрьских донесениях, и семь ведомостей о вывозке — по числу тех уездов, где дрова возят, а не покупают.

Восемь приговоров легли полукругом. Семи соответствовали подённые ведомости; против Тамбовского лежали счета торговца и акт приёмки. От каменного пола собора холод всё ещё шёл через подошвы, и я невольно поставил ноги на перекладину стула. На столе тот же холод уже обращался в дрова.

Проверить можно было пять месяцев, с октября по февраль. В классе полагалось тринадцать-пятнадцать градусов Реомюра, но нормы дров для училища не существовало; ближайшая была написана для чиновничьих квартир военного ведомства.

Свешников нашёл её, раскрыл, прочёл заголовок и закрыл.

— Не то, — сказал я.

Он отложил книгу на пол. Освободилось место для восьми небольших листов.

Все училища были одного устройства: один этаж, одна классная, две комнаты учителю, две печи — классная и квартирная. Ведомости считали обе печи вместе. Я не знал, сколько сажен им положено. Но семь одинаковых зданий стояли в одной зиме. Они друг другу и норма.

Свешников читал, я записывал.

Тульское — двадцать четыре сажени за пять месяцев. Пензенское — двадцать две. Вятское — двадцать девять; там холоднее и лес свой. Смоленское — двадцать три. Симбирское — двадцать одна при одиннадцати днях простоя. Порховское — двадцать пять.

Последнюю ведомость он сначала положил не в ряд, а поверх остальных. Я вернул её на место.

Восьмое — шесть.

На каждом листе стояло, сколько дворов возило и сколько раз ездило. Подделать эти записи одному писарю было мало: пришлось бы заставить дворы забыть, когда они запрягали своих лошадей.

— Пустую избу могли топить? — спросил я.

Свешников потёр ладонью колено, согревая пальцы.

— Неделю могли. На второй сход спросил бы, отчего тягла возят в дом, куда дети не ходят.

Дрова доказывали только огонь. Но поимённая раскладка показывала, как долго деревня соглашалась этот огонь кормить. На пяти листах подводы шли ровно, месяц за месяцем.

В Симбирском феврале зияли одиннадцать пустых дней. Свешников принёс записку фельдшера и положил её в этот промежуток. Корь. Одиннадцать дней училище стояло; за всё это время не приехало ни одной подводы. Фельдшер писал о детях, староста — о лошадях. Строки совпали по дням.

Тамбовский пакет в общий ряд не вошёл. Там лес не рубили, а покупали; об этом уезд предупредил ещё в июне и тогда же приложил цену. Вместо возок лежали счёт торговца, расписка и акт обмера с четырьмя подписями, одна из них — человека, платившего из мирского сбора.

Свешников поставил ладони ребром, изображая поленницу.

— Сажень в длину и вышину. Третья мера — полено.

Поленница давно сгорела, но в день приёмки четверо могли взять меру руками, и один платил за неё общественными деньгами. Тамбовское число шло другой дорогой, зато оставляло след.

На восьмом листе, написанном лучше всех, стояли октябрьская и декабрьская вывозки. Между ними и после них белело место. Я провёл ногтем от декабря до края бумаги. Ни одной подводы.

Запрос ушёл земскому начальнику, не в управу. Через неделю пришёл короткий ответ: приговор постановлен, дрова разложены; общество наняло возчика за деньги, денег ему не платили с декабря. Школу топили остатком осенней вывозки, через день. Термометра в классе не было вовсе.

Свешников поднёс лист к окну, проверяя, не стёрта ли строка. Бумага была чиста.

Это было единственное место за всю зиму, где мне соврали, и соврали не в числе, а в умолчании: лучший из восьми отчётов не содержал ни единой неправды.

Оставался Порховский.

Порховский прислал два числа.

Дров вывезено сполна и в срок, по приговору села, что при почтовом тракте, — того самого, которое постановило свой приговор одиннадцатого января, когда заречьевские дрова кончились, а зима не кончилась.

Учащихся, посещающих ежедневно: девятнадцать.

По спискам сорок один.

И одна строка от учителя Хмелёва, приписанная в конце и к отчёту не относящаяся: что из девятнадцати тринадцать сельские, а шестеро заречьевские и ночуют при школе, в его комнате и у сторожа, с воскресенья по субботу, ибо ходить им девять вёрст, а обуви нет.

Из двадцати двух заречьевских ходили шестеро, и те не ходили, а жили при школе.

Всё было исполнено. Здание стоит, печь топится, учитель на месте, жалованье идёт, приговор постановлен, дрова вывезены сполна. Не исполнилось только то, ради чего всё это затевалось.

Я послал за книгой, которую видел у Победоносцева в феврале прошлого года и о которой тогда не подумал.

Сергей Александрович Рачинский, «Сельская школа», издание девяносто первого года. Тот самый Рачинский, которого мне называли в свидетели, а не в доводы, и который двадцатый год держит школу в Татеве и просит одного: чтобы к нему не присылали учителя из города.

Нужное место нашлось на четвёртой странице.

«Девять десятых из учеников наших сельских школ не ходят в школу, а живут в ней. Деревни наши так разбросаны, ученики наши так малы и так плохо одеты, что лишь из одной, много из двух, трёх деревень они могут ходить».

Победоносцев говорил мне о географии ещё в феврале. Я признал его правоту и всё равно построил по бумаге, которая не знает возраста ученика и того, есть ли у него валенки.

Порховский уезд просил о втором училище — в Заречье, на готовом фундаменте, к сентябрю, на двадцать два ребёнка.

Я велел