Перелом - Арсений Громов

Гордеев медленно усмехнулся, и в выцветших глазах зажёгся злой огонёк.

— В котёл его, — повторил он. — Как нас тогда. — Он покачал головой. — Доживу — погляжу. Это ж сколько кругов война сделала, доктор. Мы из котла выходили, по болоту, по трупам, четыре армии там оставили. А теперь — мы его в котёл. Вот это будет… — Он не нашёл слова. — Это будет справедливо, доктор. Если по-простому. Справедливо. Чтоб и он узнал, каково это — в кольце.

— Узнает, — сказал Корнев. И добавил тише, потому что знал и обратную сторону этой справедливости, которую Гордееву пока понимать было рано: — Узнает, Степан Игнатьич. Только знаешь… котёл — он котёл и есть, с какой стороны ни встань. Я-то изнутри его видел. Знаю, что это. И когда мы его туда загоним — там тоже будут раненые, и мёрзлые, и доходяги, и пацаны, которых их фюрер в этот котёл загнал. Чужие, враги, — а всё одно люди в кольце. И мне их, может, тоже придётся… — Он осёкся. — Ладно. Об этом — когда дойдём. Доживём до котла — там и разберёмся, каково оно, на другой-то стороне кольца стоять.

Гордеев глянул на него внимательно — он один умел расслышать в корневских словах то, что доктор недоговаривал, — но переспрашивать не стал. Только кивнул, поднялся, дыша с присвистом.

— Ну, до котла так до котла, — сказал он. — Веди, всезнающий. Раз обещал — наоборот, в кольцо его, — значит, так и будет. Я уж и не сомневаюсь давно. — Он помолчал у выхода. — А в тыл я всё одно не пойду, не уговаривай. С вами останусь. До границы. До котла твоего. До Берлина. Куда вы — туда и я. — И ушёл в декабрьскую стужу, к остаткам своего взвода, дышащий одним лёгким, несгибаемый, неубиваемый — пока.

А Корнев смотрел ему вслед и думал с тревогой, врачебной и человеческой: сдаёт Гордеев. Лёгкое сдаёт, годы берут, война выпивает. Сколько он ещё протянет на одном упрямстве? Корнев гнал эту мысль, но она была — та самая, страшная, про «не все дойдут». И впервые он подумал прямо: а вдруг Гордеев? Вдруг старый сибиряк — из тех, кто не дойдёт? И сжалось всё внутри, и Корнев отрубил эту мысль, как рубил всегда, — но она уже была сказана, и забыть её было нельзя.

Впереди был Новый год — второй его Новый год на этой войне, нет, уже третий, считая от первого, встреченного в избе под Москвой. Впереди был сорок четвёртый — год, в котором немца погонят до границы и за неё, год чужого котла, год выхода к старой меже. И Корнев готовился встретить его — со своими, пока живыми, под холодными звёздами освобождённого, удержанного, выстоявшего Киева.

В конце декабря в медсанбат привезли то, чего Корнев ждал два года, — и, увидев, он на минуту перестал быть военврачом сорок третьего и снова стал собой, тем, из будущего.

Привезли ящик с ампулами — новое лекарство, по разнарядке, в опытном порядке, на испытание во фронтовых условиях. Молодой интендант, доставивший его, и сам толком не знал, что везёт, — какой-то новый препарат, велено передать ведущему хирургу, расписаться. А Корнев, взяв в руки ампулу, прочитав, что это, — замер.

Пенициллин.

Он знал про него всё — оттуда, из той жизни. Знал, что это первый настоящий антибиотик, лекарство от заражения, от сепсиса, от газовой гангрены — от того, что на войне убивало раненых страшнее самих ран. Знал, что именно заражение, нагноение, гангрена сводили в могилу тех, кого хирург спас на столе: вытащишь человека из острого, зашьёшь, а через три дня он сгорает от сепсиса, и ты ничего не можешь, только смотреть, как он уходит от заражения крови, потому что лечить заражение нечем. Сколько таких Корнев потерял за два года — не сосчитать. Спасённых на столе и убитых нагноением. И всё это время он знал: есть лекарство. Будет лекарство. Где-то его уже делают, и оно дойдёт, и тогда эта смерть от заражения отступит. Он ждал его два года, как ждут чуда, зная, что чудо это — не сказка, а химия, и что оно придёт.

И вот оно пришло. Лежало у него на ладони — в стеклянной ампуле, мутноватый порошок, который он сейчас разведёт и введёт в вену умирающему от сепсиса, и тот — не умрёт.

— Что это, доктор? — спросила Нина, видя его лицо. — Вы как… как на икону смотрите. Что за лекарство?

— Это, Нина, — сказал Корнев тихо, и голос у него сел, — это лекарство от заражения. От сепсиса. От гангрены. От того, от чего мы с тобой два года людей теряли — спасём на столе, а он от нагноения сгорает, и мы ничего. — Он сжал ампулу в руке. — Вот это — меняет всё. Это конец той смерти. Теперь тех, кого мы спасли скальпелем, не будет добивать зараза. Понимаешь, что это значит? Сколько мы теперь вытащим? Сколько таких, кого раньше хоронили на третий день от сепсиса?

Нина смотрела на него — и до неё доходило. Она ведь тоже видела эту смерть, сотни раз: спасённый, зашитый, идущий на поправку — и вдруг жар, нагноение, заражение крови, и сгорает за дни, и ничем не помочь. Это была одна из самых горьких смертей войны — смерть уже почти спасённого.

— И теперь — не будет? — прошептала она.

— Меньше будет. Намного меньше, — сказал Корнев. — Это не всесильное, Нина, его пока мало, по капле дают, на испытание. Но это — начало. С этого начинается новая медицина. — Он осторожно поставил ампулу в ящик, как ставят драгоценность. — Я… я долго этого ждал, Нина. Очень долго. Дольше, чем ты можешь представить. И вот — дождался. — Он отвернулся, чтоб она не увидела, как у него заблестели глаза. Потому что он подумал о тех, кого не дождался: о Косте Журавлёве, о десятках спасённых на столе и убитых нагноением, обо всех, кто умер от заражения за эти два года, пока он знал, что лекарство есть, и не мог его дать. Если бы хоть на год раньше. Скольких бы. Но раньше — не было.