Перелом - Арсений Громов

— Не отдадим Киев. Слышите? Не отдадим. Огрызается он — да. Кусается напоследок — крепко, больно, городов кое-каких отобьёт. Но это последний его серьёзный укус на этом берегу. Выдохнется — как под Курском выдохся. Киев он назад не возьмёт, как Харьков назад не взял. Удержим. А по весне — снова погоним, до самой границы. Это, — Корнев смотрел в тревожные глаза, — это агония зверя с перебитым хребтом. Зубы у него ещё есть, цапнуть может. Но хребет перебит. Назад дороги ему нет. Держитесь. Удержим Киев — и дальше пойдём.

И ему верили. Потому что он за два года ни разу не соврал в главном. Потому что говорил «удержим Москву» — и удержали; «переломим под Сталинградом» — и переломили; «возьмём Киев шестого» — и взяли. И когда теперь он говорил «удержим Киев, это последний укус», — за это держались, как за поручень, и держали фронт, и не поддавались панике, потому что доктор сказал — устоим.

* * *

Медсанбат снова захлебнулся — теперь потоком тяжёлого оборонительного боя, схватки с немецкими танковыми дивизиями, рвущимися к Киеву.

И снова пошли обожжённые танкисты, и иссечённые осколками, и контуженные, — поток, какого не было с Курской дуги, потому что немец бил отборными силами, и бои были жестокие, встречные, танковые. Корнев работал, как всегда, на пределе, и его система держала поток, и смертность держалась вдвое ниже, чем была бы без неё, — но и при этом умирали, и список в коленкоровой тетради рос.

Гришина рота держала один из рубежей на пути немецкого удара — и Корнев снова, как на Курской дуге, ловил себя на том, что каждого нового раненого с того направления встречает с холодным ужасом: не Гриша ли? И снова это было против всех правил его сортировки — но он был человек, и ничего не мог поделать с тем, что у него есть сын.

В этот раз пронесло — Гришу не принесли. Рота его, поредев, выстояла на своём рубеже, не пропустила немца, и Гриша уцелел, и прислал с оказией клочок бумаги: «Батя, живой, держим, не боись. Высоту не отдали. Танки на нас перли — мы их гранатами да бутылками, как ты учил, по гусеницам да в моторный отсек. Двух „пантер“ сожгли! Живой я, бать». Корнев выдохнул так, что Нина, глянув на него, всё поняла без слов.

А вот лейтенанта Захарова — обожжённого танкиста, спасённого летом, наладившего эвакуацию на днепровском плацдарме, ставшего Корневу почти своим, — Корнев в эти дни едва не потерял.

Захарова принесли с того же рубежа — с осколочным, тяжёлым, в грудь. И Корнев, узнав на столе обезображенное ожогами лицо, на миг похолодел: опять. Опять тот, кого вытащил, кого приветил, кого сделал своим, — на столе, тяжёлый. Опять война тянется отнять спасённого.

— Не отдам, — сказал Корнев сквозь зубы, берясь за Захарова. — Тебя, горелый, я один раз уже у смерти отнял. Второй раз не отдам. Лежи, не вздумай помирать. Слышишь, Захаров? Это приказ. Я тебя вытащу.

И вытащил. Полтора часа на пределе — пробитое лёгкое, клапан, кровь, противошок, осколок вон, — и Захаров задышал, и к утру пришёл в себя, и сипло, сквозь боль, выговорил:

— Опять вы, доктор… опять вытащили… Я ж теперь вам два должка должен… — Он слабо усмехнулся обезображенным лицом. — Как помру когда — вы и там меня, поди, с того света выволочете. Не дадите спокойно помереть.

— Не дам, — сказал Корнев, и в горле у него стояло. — Живи, Захаров. Я в тебя слишком много труда вложил, чтоб ты помирал. Выходишься — и снова раненых вывозить будешь. У тебя это хорошо выходит. Должок отдашь — другим. Как всегда.

И Захаров — выходился. Снова. И это было Корневу как награда, больше всякого ордена: что тот, кого он дважды вырвал у смерти, — живёт. Капля за каплей. По одному. Против всего, что тянется отнять.

* * *

К декабрю немецкий удар выдохся — как Корнев и знал.

Зверь огрызнулся, отбил кое-что, нагнал страху — и выдохся, исчерпал свои отборные танковые дивизии о нашу оборону, не дойдя до Киева. Фронт под Киевом устоял. Город не отдали. И немец, израсходовав последние сильные резервы на этот укус, окончательно потерял на этом берегу всякую возможность наступать — теперь у него оставалась только оборона, отход, агония.

— Устояли, доктор, — сказал Гордеев, придя в медсанбат в начале декабря. Он почернел и осунулся за эти недели, лёгкое сдавало сильнее прежнего — он дышал тяжело, с присвистом, и Корнев глядел на него с тревогой, как врач. — Удержали Киев, как ты и сказал. Выдохся немец. — Он сел, отдуваясь. — Ты опять прав оказался, всезнающий. Последний укус, говорил. Вот он и был, последний. Цапнул — и обмяк.

— Устояли, — согласился Корнев. И посмотрел на старого сибиряка врачебным глазом. — Степан Игнатьич. Ты мне не нравишься. Дышишь плохо. Лёгкое-то сдаёт. Тебе бы подлечиться, в тыл хоть на месяц, отдышаться.

— В тыл? — Гордеев аж задохнулся от возмущения. — Это сейчас-то, когда до границы рукой подать, когда гоним его? В тыл⁈ Да ты что, доктор. Я с тобой с сорок первого, я Берлин тебе обещал — и в тыл? Не дождёшься. Помру — так в строю, рядом с вами, а не на госпитальной койке. — Он махнул рукой. — Дыши одним, а воюю. Привык уж. Ты лучше про другое скажи. — Он понизил голос. — Скоро год новый. Сорок четвёртый. Чего нам в нём ждать, доктор? По-крупному? Раз уж перелом весь позади — дальше-то как?

Корнев помолчал, прикидывая, что сказать, а что придержать.

— Дальше, Степан Игнатьич, — сказал он, — дальше будем гнать. Всю зиму и весну — гнать, по всей Украине, до старой границы и за неё. Выйдем к рубежу сорок первого — туда, откуда всё начиналось, — уже этой весной. Вышвырнем его со своей земли совсем. — Он помолчал. — А по дороге будет ещё одно, Степан Игнатьич, чего я давно жду и чего ты не поверишь, пока не увидишь. — Он усмехнулся. — Мы его в котёл загоним. Целую группировку. Как нас в сорок первом под Вязьмой. Только теперь — наоборот. Мы — снаружи, он — внутри. И будет ему свой Сталинград, поменьше, но свой.