Русская Америка - Игорь Алмазов

Антипатр отвечал, что батюшка здоров. Про остальное он сказал, что не знает, и старик кивал, держа его руку, и глядел поверх его плеча, мимо меня, на крыльцо.

За столом у Семёнова в тот вечер Литке рассказывал мне через стол про промер и про то, как ходят здешние гребцы в тумане, по одному слуху, на шум прибоя.

— Креолы тут на воде как дома! — сказал он, разгорячась. — Байдарку ставят, куда хотят, в любой накат! Врангель видел, скажи!

— Видел, — сказал Врангель. — Мне вчера дали такую править, так я с ней в первом же накате чуть не перевернулся. Гребцы до сих пор смеются.

— Народ годный, — согласился Семёнов, подливая капитану. — В толмачи, в байдарку. В приказчики мы их не ставим.

Антипатр сидел напротив Литке и ел рыбу. Лицо у него не изменилось нисколько, и вилку он положил не раньше и не позже, чем все. Никто ничего не заметил, да и замечать было нечего. Весь ужин я на это и смотрел.

На другой день он пошёл со мной к вешалам. Кадьякцы, что пластали рыбу, при нас замолчали, и старуха у крайнего костра отвернулась к огню. Мальчишки отбежали за вешала и выглядывали оттуда. Антипатр поздоровался с ними по-русски, и ему ответили по-русски, кланяясь, как отвечают начальству.

* * *

Родню свою он стал искать тридцатого.

Семёнов дал ему толмача, и толмачом оказалась Татьяна. По-кадьякски она говорила, как по-русски, а читала, как сама сказала, ежели не торопят. Я пошёл с ними из-за старухи, к которой нас повели. Старуха жила в крайней бараборе, глаза у неё гноились от дыма, и в то утро я обещал ей капли.

Внутри было дымно и темно, свет шёл сверху, из дыры. Старуха сидела на шкурах у огня. Веки у неё были красные, край их завернулся внутрь, и ресницы скребли ей глаз при каждом мигании. Ресницы я выщипал щипчиками, по одной, при свете из дыры, и она не шелохнулась, только дышала часто.

— Она вашу матушку помнит, — сказала Татьяна и только после этого стала переводить.

Я промывал старухе глаза водой с квасцами, Антипатр спрашивал, Татьяна переводила, глядя в огонь, ровно, слово в слово, и ни разу не обернулась на меня.

— Дочь тойона, что после Анной крестилась. Род кенайский. В повальную они жили здесь, при артели, зимой, и тут почти все легли. Кто уцелел, ушли назад, за пролив, на матёрую землю. Там и родня, кто жив. Её Баранов взял к себе после той зимы.

— Далеко это? — спросил Антипатр.

Татьяна спросила старуху. Та ответила длинно и показала рукой за стену, мне за спину, на северо-восток.

— Вёрст двести с лишком, — сказала Татьяна. — Морем. Байдарки ушли на промысел до осени. Туда в эту пору не ходят.

Старуха прибавила что-то ещё и закивала сама себе.

— Говорит, осенью байдарки пойдут на ту сторону. Пусть до осени ждёт.

— До осени, — повторил Антипатр.

В Рио, на рынке, он сказал мне про оспу «Довезите, там у меня родня». Материю я довёз до Кадьяка. Родня его жила за проливом.

Ответа старуха ждала ещё, и не дождалась. Потом спросила что-то, глядя на него с любопытством, и Татьяна чуть помедлила.

— Спрашивает, женат ли.

— Скажите, нет.

— Говорит, худо. Говорит, у неё внучка есть.

Антипатр в первый раз за день улыбнулся и кивнул. Он сидел на корточках у входа, рядом со мной, неловко, как сидит человек, выросший на стульях, и полы сюртука лежали на земле. Старуха вдруг протянула руку и тронула его лицо, скулу под глазом, и сказала одно слово.

— Что она говорит? — спросил он.

— Говорит, мать.

Капли я оставил старухе в склянке и показал Татьяне, по скольку капать. Когда мы выбрались наружу, у входа ждал мальчишка в синей рубахе, с туеском воды для матери. Ладонь его была перевязана чистой тряпицей, уже не моей.

Антипатр посмотрел на него сверху и улыбнулся, и я не успел ничего сказать.

— Как тебя звать?

— Андрей.

— А по батюшке?

Мальчишка поглядел на мать. Татьяна взяла у него туесок.

— По батюшке у нас тут не спрашивают, Антипатр Александрович, — сказала она.

К конторе мы шли молча. У крыльца Антипатр остановился и надел шляпу.

— У мальчишки отец с корабля, — сказал он. — Это по матери видно, не по мальчишке. Я такое лицо у своей матери видел. Вы знаете, кто он?

Он спросил и стал ждать.

— Знаю, — сказал я.

Антипатр не переспросил. Он снял шапку, подержал её в руке и надел обратно, и это заняло у него столько времени, сколько мне нужно было, чтобы взять себя в руки.

— Вы его лечили утром, — сказал он. — Я видел, как вы ему ладонь вязали.

— Ладонь он распорол о шест. Рана чистая.

— Я не про ладонь.

Угол парусины на поварне хлопнул, и я поглядел туда, хотя смотреть было не на что. Камень под ногой качался, и я сошёл с него.

— Антипатр Александрович, — сказал я, — вы сами как думаете: мне это кому говорить?

— Отцу.

— Отец с корабля. Ему тридцать один год, у него в Кронштадте мать и сестра на руках, и жалованья восемнадцать рублей. Он здесь стоял зимовку мальчишкой восемнадцати лет и в начале лета ушёл с «Невой», потому что ему так велели. Ни письма сюда, ни письма отсюда за тринадцать лет не было, и быть не могло. — Я остановился. — Я скажу ему, и он пойдёт к ней. А через три недели мы снимемся.

— Снимитесь, — согласился он.

— И он уйдёт.

— Уйдёт.

Он сказал это спокойно, как говорят про прилив.

— Так зачем говорить? — спросил я.

Антипатр нагнулся, поднял с камня щепку и обломил у неё конец.

— Я, сколько себя помню, живу тем, что про меня знали, — сказал он. — Отец меня в Иркутске на своё имя записал, в люди вывел, в Петербург отправил учиться. И всё равно там при мне говорили о матери: «Эта женщина», а после