Русская Америка - Игорь Алмазов

Головнин ничего не сказал, и я тоже. Чай в чашках остывал.

— Вы вольны не продолжать, Антипатр Александрович, — сказал наконец капитан. — Я не взыщу.

— Продолжу, ваше высокоблагородие. — Антипатр снова открыл книгу, на том же месте. — Отец бы продолжил.

И стал читать дальше, медленно водя пальцем.

* * *

Цепь моя на шлюпе подходила к концу. Двадцать четвёртого я привил двоих марсовых, последних, у кого рубец был стар и бледен. Повторные плечи давали пузырь мельче, звено от звена, и с последних двух я брал бы материю, только не веря ей. Нужны были плечи, оспы не видавшие. Таких среди команды не осталось ни одного. На берегу их было полно, в каждой барабаре, и к завтрашнему дню последнее звено дозревало.

Испанец Бальмис пятнадцать лет назад повёз оспу за океан на двадцати двух сиротах, с руки на руку, по двое на звено. Сирот ему дал король, из сиротского дома в Корунье. Мне детей взять было неоткуда. Матери здешние не отдадут их чужому лекарю с военного корабля ни за деньги, ни по приказу и правы будут.

— Антипатр Александрович, — сказал я. — Одолжите мне завтра вашу фамилию. На час.

— Фамилию? — Антипатр усмехнулся, не глядя на меня. — Плечо, я помню, не годится. Меня в Иркутске привили, в детстве.

— Плечо ваше мне не надобно, Антипатр Александрович. Надобны вы сами, у меня за спиной, когда я подойду к матери с ланцетом.

Он остановился. Скулы у него, материнские, высокие, потемнели, и он отвернулся к воде, на шлюп.

— А по чему они узнают, что я Барановский?

— По лицу.

— В Петербурге по этому лицу меня звали креолом.

— Здесь по нему же будут звать Барановским. Мне это и нужно.

Повернулся он ко мне и посмотрел в упор, и рот у него дёрнулся в усмешку, уже не кривую.

— Когда? — спросил он.

— Завтра. С утра.

— Хорошо. Сюртук надеть или так?

— Так, — сказал я. — В сюртуке вы начальство.

Шляпу он надел уже на ходу и пошёл назад, в контору, к книгам, не оглядываясь.

* * *

Снег я послал добывать в тот же день.

Жестянка моя лежала в конторском погребе, на полке, и холод там стоял ровный, градусов пять-шесть по Реомюру. Ровнее холода у неё за весь поход не было. Только погреб оставался на Кадьяке. Впереди лежали Уналашка, Командоры и Камчатка, и в трюме летом теплее, чем в погребе. Нитки и стёкла в жестянке держались, пока держался холод. Цепь на плечах шла сама по себе. Жестянка была запасом на тот день, когда цепь оборвётся, и запас этот надо было довезти.

Снег на сопках над гаванью лежал до июля, в распадках, куда не заглядывало солнце. Прошка, Жуан и трое кадьякских мальчишек ушли наверх после обеда, с берестяными коробами из компанейской лавки, охотскими, и с мешком мху, чтобы перекладывать снег. Мальчишки пошли за сухари, по два на брата, и, уходя, пересмеивались и оглядывались на меня.

Вернулись они ко мне к вечеру, мокрые по колено, с красными руками, и короба несли вдвоём на палке.

— Вашбродь! — кричал Жуан ещё с дороги. — Neve! В мае neve! В Рио никто не верит!

— Медяк с горы на заду ехал, — сказал Прошка, опуская короб. — До самого ручья. Кадьячата со смеху легли, один в снег головой.

— Не на заду, — обиделся Жуан. — На… на этом. — Он показал на свои штаны и не нашёл слова.

— На заду, — сказал Прошка.

Старший из мальчишек сказал Жуану при мне что-то по-своему, коротко, и Жуан с готовностью повторил, и все трое кадьякских покатились со смеху.

— Он тебя, Медяк, ругаться выучил, — сказал Прошка. — Я по рожам вижу.

— Bom, — сказал Жуан и повторил новое слово ещё раз, громче, отчего мальчишки сели на землю.

Жуана я тут же отправил к коку сушиться, и он ушёл, оглядываясь на мальчишек и повторяя своё новое слово. Снег в коробах лёг плотно, переложенный мхом, и под крышкой ещё не начал течь. Береста пахла смолой. Руки у кадьякских мальчишек я осмотрел все шесть, по привычке. Были они красные от снега, но не белые, и пальцы гнулись. Сухари мальчишки получили, пересчитали их при мне и пошли прочь, грызя на ходу и оглядываясь, не передумаю ли.

* * *

Соль была у Семёнова, казённая, для засола рыбы, бочками. Записку от капитана на восемь фунтов я принёс ему в склад сам.

Записку он прочёл дважды, держа её на отлёте, потом поднял на меня глаза поверх неё.

— Рыбу солить, понимаю, — сказал он. — Снег солить впервые вижу.

— Соль снегу не нужна, Потап Кузьмич. Снегу нужно, чтобы он таял. Как тает, так тепло берёт отовсюду, откуда может, и из жестянки тоже.

Он подумал, пересыпая соль в горсти.

— Это как баба на морозе, — сказал он. — Сама дрожит, а тепло из всех тянет.

— Вроде того.

Он отвесил соль на складских весах, ссыпал в мешок и завязал. Я вынул из-за обшлага лист и перо.

— Расписку извольте, Потап Кузьмич. Соли казённой столько-то, число, час. Я подпишу, и вы подпишите.

Семёнов смотрел на лист долго, не беря его в руки, и теребил бороду.

— Восемь фунтов, господин лекарь, — сказал он. — Я двенадцать лет тут соль отпускаю бочками, и ни разу…

— А я после описи и воды без бумаги не беру.

Он вздохнул так, что качнулась паутина под балкой, взял перо и расписался, медленно, высунув кончик языка. Потом, подумав, велел конторскому принести книгу и вписал туда ту же соль своей рукой.

— Ну так и я теперь без бумаги не дам, — сказал он, закрывая книгу. — Научили.

Пропорцию я помнил из той жизни — около трети соли к снегу по весу, и больше не помнил ничего. Чисел, каких здесь не знают, я не назвал бы никому, да и себе не верил. Поэтому вечером я выпросил у Литке спиртовой градусник Реомюра из тех, что он держит для погодного журнала, и взял лазаретные весы.

— На что вам ниже нуля, Андрей Ильич? — спросил Литке, держа градусник обеими руками. — Летом?

— Снег солить.