Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Ширяев подтвердил протокол и обе печати и прибавил, что во вторник с утра до ночи не спускал с меня глаз, так что получать пакеты из Франции мне было попросту некогда. Говорил пристав хмуро и коротко и на Ладомирского ни разу не поглядел.

— Одного я не пойму, — сказал Новосильцев, и любопытство в его лице сменилось чем-то жёстким. — Зачем камер-юнкеру делать изменника из лекаря?

— Затем, ваше превосходительство, что лекарь мешал ему торговать трухой, — ответил я. — В рижской кладовой прошлой осенью восемнадцать бочек трухи приняли за хинную кору первого сорта, по акту, который подписал проезжий лекарь. В полках солдат поили разбавленной хиной, и её там так и прозвали по поставщику — «Функов порошок». Я стал выдавать на кору бумаги по правде, и купцы начали спрашивать мою бумагу прежде, чем платить. А купцу Тарусову, поверенному одного торгового дома, вскоре после нашей встречи подали вино с мышьяком. Он выжил и рассказал мне, где решают, через какой дом пойдёт следующий армейский подряд. Решают в кабинете, где бумаги разбирает камер-юнкер Ладомирский.

Слушали меня внимательно, поскольку я наконец-то вывел разговор в нужное русло.

А потому я помолчал и прибавил:

— Как в армии покупают лекарские акты, спросите Якова Васильевича Виллие. Он про это знает больше моего.

— Всё, что возят в армию, по моей части. — Вязмитинов, молчавший всё заседание, повернулся ко мне всем корпусом. — А моей канцелярией, выходит, сажали в крепость лекаря, чью телегу государыня прислала мне третьего дня. Купца вашего я хочу видеть завтра же. И все бумаги.

Тут поднялся Вышеславцев. Встал он у стены неторопливо, во весь свой немалый рост, и в комнате, как мне показалось, сразу сделалось тесно. Лицо у него было серое, как весной на кожаном диване в кабинете, и голос такой же тихий.

— Кабинет на Сергиевской мой, Пётр Васильевич, — сказал он, глядя на Лопухина. — Бумаги в нём разбирал мой племянник. Я доверял ему, как сыну, а он, выходит, торговал моим именем. Опеку над его имениями я с сего дня слагаю. Опекунские книги представлю, кому Комитет прикажет.

Ладомирский медленно повернулся к дяде, и я увидел его лицо. Тёплого, чуть робкого взгляда, от которого таяли сердца у матерей, в нём больше не было. Вышеславцев выдержал этот взгляд, не моргнув.

Теперь я понял, зачем тайный советник ручался за меня. Весной племянник через родную мать велел прибавлять ему наперстянку сверх прописанного, и она доходила до тройной дозы, чтобы поскорее получить всё, что дядя нажил, и записано это в листе консилиума за тремя подписями.

Отдать Кирилла под суд сам Вышеславцев не мог. Родная кровь, сестра в слезах, да и знал Кирилл про кабинет на Сергиевской слишком много. Зато убрать его мог тот, кого Кирилл сам сделал своим врагом. Для этого меня надо было вытащить из крепости, и обошлось это дяде в одну подпись под поручной записью.

Получил же он за эту подпись, как я теперь видел, всё. Племянника, который его травил и метил в наследники, у него больше нет. Опеку, через которую гоняли деньги, он слагает сам и книги отдаёт тоже сам. Отчёты в Тверскую и Ярославскую опеки, на которые я весной рассчитывал, наверняка писал Кирилл своей чистой рукой, а со стороны выходило, будто подпись дяди означала лишь одно: опекун доверял племяннику. Завтра же весь Петербург станет говорить, что тайный советник Вышеславцев не пожалел родного племянника ради правды.

Получается, от этой схватки выигрываем мы оба. И я, и Вышеславцев.

И война наша с ним на этом не закончится. Мы лишь избавляемся от Кирилла Ладомирского. И на этом всё.

— Комитет полагает донос ложным и так доложит государю. — Лопухин переглянулся с Макаровым и Новосильцевым и поднялся. — Камер-юнкера Ладомирского до высочайшей воли содержать под караулом. Мужика, что приносил пакет, и камердинера взять нынче же, исполнить приставу Ширяеву. Купца Тарусова и того, кому давали порошок, допросить. Бумаги о подрядах передать его высокопревосходительству.

— Осталась одна строка доноса, — сухо сказал Макаров. — Француз Готье, с которым вы в Москве ходили по французским лавкам.

— Лука Осипович живёт в доме барона Бутурлина и учит там детей, — ответил я. — Из Франции он бежал от тех самых людей, которым тогда служил молодой Бонапарт.

Макаров что-то вычеркнул в бумагах.

— Поручители отвечают за вас, покуда государь не утвердит мнение Комитета. До тех пор из города не отлучаться.

Двое солдат караула встали по бокам Ладомирского. Комитету он поклонился так же учтиво, как кланялся, входя, а у двери обернулся ко мне.

— Вы думаете, это вы меня обыграли, Салтыков? — спросил он тихо и посмотрел мимо меня, на дядю.

Ответа он ждать не стал.

На лестнице Вышеславцев нагнал меня сам. Барон задержался наверху у Ширяева, выспрашивая про Фонтанку и про своих стариков, и с тайным советником мы спускались вдвоём, шаг в шаг.

— Мы с вами квиты, Салтыков, — сказал он, глядя перед собой. — Я вернул вам свободу. Вы вернули мне покой в доме.

— Квиты мы будем, когда вы ответите за капли барона.

— Ваш истопник давно в другом ведомстве, а Красовский в земле. — Вышеславцев даже не сбавил хода. — Барона берегите, сударь. Сердце у него, говорят, слабое.

Внизу его ждала карета, и уехал он, не оглянувшись.

Сдать его Комитету мне было нечем, и он это знал лучше меня. Доказательств у меня не было. Красовский назвал мне его имя перед смертью, с глазу на глаз, и слово это ушло с ним в могилу. Истопник знал только серого человека, который носил ему серебро, а дело истопника ещё прошлой осенью забрали в другое ведомство, где оно и стоит до сих пор. На столе Комитета нынче лежали бумаги, и во всех стояла рука Кирилла, а дядиной не нашлось ни строчки.

Был ещё барон. Обвинить Вышеславцева значило бы для меня при всех сказать барону, что человек, которому он нынче кланялся как благодетелю, прошлой весной травил его капли. С его сердцем и с его напором такая весть могла уложить старика прямо в зале. Вышеславцев это понимал, потому и помянул на прощание его сердце.

А третье было проще всего. Обвинить собственного поручителя, который при всём Комитете отдал правосудию родного племянника, значило бы мне выставить себя неблагодарным и мстительным. В таком споре Комитет поверил бы тайному советнику, и лекарю там веры не дали бы.

Главный враг у