Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

* * *

Андрей ждал меня у подъезда, с неизменной своей папкой. Старший брат мой служил в канцелярии министра юстиции и знал, по каким столам пойдёт нынешний журнал Комитета, лучше самого Комитета.

— Государю журнал повезёт сам Вязмитинов, нынче же, с вечерним докладом, — сказал он вместо приветствия. — Утвердят, и поручители твои свободны.

— А книги, которые отдаёт дядя?

— Книги, которые отдают сами, читать бесполезно. — Андрей перехватил папку поудобнее. — Того, что ты ищешь, в них уже нет. Отцу я отпишу нынче же. Моё письмо про твою крепость он как раз сегодня и читает, так пусть второе нагонит первое поскорее.

Барон вышел следом, и до кареты дошёл молча, как дал мне слово. Молчал он и тогда, когда усаживался, и когда кучер тронул лошадей. Но едва карета свернула за угол, он грохнул тростью в пол.

— Теперь-то говорить можно⁈ — рявкнул он так, что кучер на козлах вздрогнул.

— Теперь можно, Пётр Кузьмич.

— Вот человек, Михайло! — Барон хлопнул себя по колену. — Родного племянника не пожалел ради правды! Встал и сказал при всём Комитете! Я к нему нынче же с визитом поеду, руку пожму. Да что руку, в ноги поклонюсь!

— Никуда вы нынче не поедете, Пётр Кузьмич, — сказал я. — После такого утра вам до вечера лежать, а по визитам ездить я вам не велю. Вышеславцеву нынче и так не до гостей.

Больше я ничего не прибавил и смотрел в окно. Сказать ему правду про его благодетеля я не мог ни нынче, ни, похоже, ещё очень долго, и это молчание стоило мне дороже всего заседания.

— А старики мои на Фонтанке! — Барон моего молчания даже не заметил. — С рассвета стоят. Покажут Ширяеву и тулупа, и камердинера. Руками, как ты велел, никого не тронули, хоть, по чести, руки у них чесались.

Настя ждала на ступеньке. Сидела она на той самой ступени у крыльца на Литейной, где мы с ней прощались перед войной, в светлом платье, сложив руки на коленях, и, завидев нашу карету, вскочила раньше, чем я успел открыть дверцу.

— Оправдали! — закричал барон в окно на всю Литейную. — Слышишь, Настя? Оправдали!

Со ступеньки она сбежала мне навстречу, при всей улице, при дворнике с метлой и при двух бабах у ворот напротив, и схватила меня за обе руки. Глаза у неё были мокрые, а губы дрожали в улыбке.

— Я ждала, — сказала она. — Как обещала. С самого утра.

— Знаю. Я увидел вас ещё из-за угла.

На крыльцо высыпал весь дом. Дарья Гавриловна вышла ко мне, утирая глаза платком, а следом за ней обе тётушки, которые ещё утром приехали с Кирочной ждать вестей вместе со всеми. Старшая, Евпраксия Ильинична, стукнула клюкой о ступень.

— Восемнадцатого! — объявила она на всю Литейную. — Слыхали, люди добрые? Восемнадцатого!

Младшая, Олимпиада Ильинична, которая видела всё, оглядела меня с головы до ног и сказала, что за неделю я осунулся ровно на две недели постной каши и что к свадьбе это надо поправить.

Дарья Гавриловна поцеловала меня в лоб, чего не делала ещё ни разу, и тут же послала к священнику сказать, что венчание остаётся на восемнадцатое.

До свадьбы оставалось десять дней, и с самого воскресенья я впервые считал их с радостью.

* * *

Во дворе за Рогаткой я не был с мая, с того дня, как уехал к Виллие в армию, и поехал туда сразу после обеда.

Ртищев встретил меня у ворот, припадая на правую ногу, и отдал честь, как на смотру. Отставной поручик держал наш двор так, что мимо его караула не проскакивала и кошка. За его спиной у мастерской уже выстроились ученики, и Терентий, мой второй человек на дворе, кивнул мне так, что у меня потеплело в груди. Ученики разом сдёрнули шапки, а кто-то из младших не удержался и крикнул «ура».

На крыльце мастерской меня ждал Никитин. Алексей Степанович, лекарь из Мариинской, прошёл со мной и Пултуск, и Фридланд, а жильё снимал на Песках, оттого Акулина и водила к нему детей. Говорил он, как всегда, много и обо всём сразу.

— Дети ваши на ногах, Михайло Алексеевич, — доложил он. — Мальчишка бегает, у девочки ступни отошли. А с сапожником хуже. Два пальца на левой ноге темнеют. Жена его грела, как вы велели, только грела по-своему, в кипятке парила. Ноги-то онемели, он жару и не чуял, вот и пошли пузыри.

— Тепло, Алексей, — это шерсть и тёплая изба, а кипяток ему теперь враг, — сказал я. — Жилы у него сведены, и крови в пальцы идёт мало. Жар же заставляет их просить крови, которой нет. Кровь ему не пускать, что бы ни советовал цирюльник. И пальцы не трогать, покуда не встанет тёмная черта. Тогда и увидим, что спасли.

— Будет исполнено. — Никитин помялся. — И ещё одно, мелочь. В Воспитательном доме, сказывал мне тамошний лекарь, у кормилиц третий день пропадает молоко. Думают на пост, на сглаз, на что угодно. А хлеб им, я узнал, пекут из ржи с той самой барки, с которой брал и Сысоев.

Спорынья гасит молоко у кормящих. В моём веке из неё делают лекарство, которым молоко останавливают нарочно, а здесь об этом не знал никто. Записку тамошнему лекарю я написал тут же, на перилах, в шесть строк.

Хлеб с этой ржи кормилицам не давать и рожь промыть в рассоле. Младенцев же, ежели станут срыгивать или вздрагивать во сне, показать немедля. Никитин унёс записку вместе со способом, и молоко у кормилиц, по моему счёту, должно было вернуться через несколько дней.

Штосс вышел из конторы с тетрадью в руках, и по его лицу было видно, что новость он несёт скверную. Иван Георгиевич когда-то ненавидел меня больше всех в Мариинской, а нынче держал в тетради все деньги нашего двора, до копейки.

— Утром, пока вы сидели в Комитете, приезжал приказчик от Функа, — сказал он. — Давал за весь наш запас коры вдвое против цены. Я ответил, что хинную кору мы не продаём, мы её варим.

Аптекарь Функ держал аптеку на Гороховой, и с весны я знал, что деньги от него уходят на Сергиевскую к Вышеславцеву и его племяннику.

А теперь лишь к одному из них.

— Вдвое, — повторил за моей спиной Тарусов. — Значит, знают, что зимой