Коронация - Левиафан Кейн

Но правило не приостанавливается. Ему назначается срок и подпись.

Первое: счёт цены обороны этой дороги — людей, вёрст, гарнизонов, годового расхода — представляется военным ведомством к первому января будущего года, и представляется мне лично.

Второе: до этого дня ни одна верста за пределами полосы не занимается ничем и ни под каким предлогом, и всякое занятие сверх полосы считается совершённым без разрешения, кто бы его ни совершил.

Третье: оба эти пункта вносятся в тетрадь тем же порядком, каким вносится всё прочее, — с числом и подписью того, кто взялся исполнить.

Витте выслушал и сказал, что первое исполнимо, второе неприятно, а третье он подпишет сейчас, если дадут перо.

Перо дали.

Уходя, он остановился в дверях и сказал главное.

— Ваше величество, в восемьдесят восьмом году я один писал, что царский поезд идёт тяжело и быстро и что этого нельзя. Меня не послушали, и вышло то, что вышло, а после я на этом поднялся. Так вот, я знаю, как это бывает: сперва никто не виноват, потом виноваты все, а после виноватым оказывается тот, кто написал бумагу и остался жив.

— Я знаю.

— Тогда мы понимаем друг друга.

* * *

Двадцать восьмого апреля пришли две бумаги. Обе из Москвы.

В первой Сергей Александрович сообщал: расписание обязанностей подписано и разослано по шести службам. Первое донесение по журналу пойдёт шестого.

Во второй, от обер-полицмейстера, стояли числа.

Гостиницы заняты все.

Ночлежные дома заняты все.

Трактиры и чайные пускают на ночь за плату. Ночуют на полу.

Против восемьдесят третьего года к этому числу приехало вдвое больше.

А тогда на поле пришло триста тысяч.

Я рассчитывал на четыреста и прибавил до пятисот. В апреле это казалось щедрым до неприличия.

Я взял свой экземпляр расписания и на чистом листе в конце разграфил то, чего в нём ещё не было: узкий столбец для часа, широкий для имени. Часы показывали половину одиннадцатого. Первую строку я заполнил сам.

Церемониал напечатали двадцать четвёртого апреля, и с этого дня наш дом перестал быть нашим.

Печатают его в «Правительственном вестнике» и рассылают отдельными оттисками, и в нём расписано по дням и часам всё, что произойдёт с шестого мая по двадцать шестое, включая то, где кому стоять и в каком порядке идти. Он невелик — листов около сорока, — и в нём нет ни одного распоряжения, обращённого ко мне лично; я в нём стою не как лицо, а как место, к которому съезжаются прочие.

Читал я его дважды: первый раз как всякую бумагу, второй — ища в нём её.

Нашёл в трёх местах.

Четырнадцатого, при шествии из собора, она идёт за мною, и шлейф несут семь камергеров. Четырнадцатого же, за обедом в Грановитой палате, стол накрыт на три прибора на возвышении, и в церемониале расписано, кто где сядет: матушка по правую руку от меня, Аликс по левую. И девятого, при торжественном въезде, она едет в карете, а я верхом.

Правая рука и левая — вещь не мною установленная и не в этом столетии, и всякий, кто станет искать в ней обиды, обиду найдёт, а объяснения не найдёт никакого, ибо объяснение одно: так стоит в церемониале, а в церемониале так стоит оттого, что вдовствующая императрица есть вдова покойного государя.

Я это прочёл, отметил про себя и перевернул лист.

В конце помещено предписание, из-за которого дом и опустел: всем лицам, участвующим девятого мая в церемонии торжественного въезда, надлежит прибыть в Москву не позже пятого числа.

Лиц этих у нас в доме одиннадцать, считая тех, кто едет при них.

Двадцать девятого апреля начали укладывать.

Я не знал прежде, из чего состоит переезд двора, и не имел случая узнать, ибо переезды в моей жизни делались сами: я приходил, и вещи были там. В этот раз укладывали при мне и подле меня, ибо кабинет мой в Александровском дворце проходной и вещи носили через него.

Из разговоров, которых я не мог не слышать, выяснилось следующее.

Отдельно везли нужное к девятому и к четырнадцатому. Мундиры и платья шли в особых сундуках, обувь описывали по дням, ордена и цепи принимал камер-фурьер под расписку. Ехали и гладильщицы: брать московских было нельзя.

Отдельно ехали образа в ящике, который нельзя ставить на бок; отдельно — лекарства с человеком, отдельно — почта со своей эстафетой.

Всякая опись подписывалась двумя, и вторая подпись была не для порядка: за пропажу вещи из описи отвечает не тот, кто клал, а тот, кто принял, и это правило заведено не мною и не в этом веке, и оно единственное во всём деле, которое мне понравилось.

Сундуков вышло около семидесяти.

Я спросил, сколько из них моих, и мне ответили — девять.

Из одиннадцати лиц четверо были придворными чинами, двое статс-дамами; остальные — камер-фурьер, люди при гардеробе, доктор и няня. Каждый был нужен для своей строки церемониала.

Я это к тому, что дом наш держится не на нас, а на этих одиннадцати, и когда их вынули, дом стал разбираться сам собою, как разбирается всякая постройка, из которой вынули стойки.

* * *

Тридцатого была примерка, и Аликс попросила меня прийти, что случалось редко и всегда означало не то, что мне будут показывать наряд, а то, что ей нужен свидетель.

Платье это из серебряного глазета, тяжёлое само по себе, а с приборами и шитьём весу в нём около двадцати пяти фунтов, то есть больше, чем в казённой винтовке с патронами. Мантия к нему идёт отдельно и весит ещё на треть больше того, и несут её сзади семь человек, и семеро эти должны идти шаг в шаг, ибо если один запнётся, то натянет всю мантию на плечи той, кто в ней.

Шили его с февраля, и всю зиму раз в неделю к нам ездили на примерку, и я об этом знал ровно столько, сколько знает всякий муж: что ездят, что долго и что после примерки она усталая.

Теперь я это увидел.

Комнату для примерки приготовили большую, вынесли из неё лишнее и поставили посередине помост в две ступени, ибо подол надо смотреть кругом и снизу. Пришли трое от портного, две статс-дамы и женщина, которая одна во всей России умеет прикреплять малую корону, и её выписали