День, который не кончается - Галина Доронина

Он схватил меня за руку и повел к длинному раскладному столу, накрытому клеенкой. На нем были аккуратно разложены находки.Я поняла, что отдохнуть с дороги мне не светит, поэтому положила сумку на раскладной стул, достала тонкие перчатки и надела на руки.

Рюкзак был первым, что бросалось в глаза. Советский, цвета хаки, с металлическими застежками. Я наклонилась ближе.

Ткань была целой. Я примерно представляла, как могут выглядеть вещи, пролежавшие в лесу несколько десятилетий, поэтому с уверенностью могла сказать: это рюкзак провел в лесу максимум несколько дней. Ткань была слегка выцветшей, но, если с этим рюкзаком ходили в походы, это было нормальное явление. Никакой плесени, никаких следов гниения, нитки на швах не истончились. После многолетнего лежания ткань должна была деформироваться, но этого не наблюдается. Я медленно выдохнула через нос. Паниковать пока рано, еще нет ни одного доказательства того, что это тот самый рюкзак пропавшей экспедиции. Что-то еще меня смущало, но я не могла понять, что именно. Я решила пока рассмотреть остальные вещи и вернуться к рюкзаку чуть позже.

Рядом лежали полевые дневники. Они были потрепанными, но опять же не выглядели так, словно прошло почти сорок лет. Я аккуратно взяла первый и открыла на середине.Почерк был аккуратный, записи шли по датам, коротко и четко: координаты, азимут, описание пород, образец номер такой-то. На первый взгляд ничего необычного, просто рабочий журнал полевого геолога. Проблема в том, что полевой геолог, заполнявший журнал, пропал много лет назад. Я перелистала еще несколько страниц. Бумага не пожелтела так, как должна была. Да, страницы слегка потемнели по краям, обложка была потерта, а в районе корешка – небольшая вмятина, но все это просто говорило о том, что дневником пользовались. Но точно не о том, что он пролежал в лесу почти сорок лет.

Я это знала точно, потому что работала с архивными документами, которые пролежали и дольше. Бумага становится хрупкой, ломкой, она меняет цвет неравномерно, приобретает специфический, затхлый запах, немного похожий на старый подвал. Я невольно поднесла раскрытый журнал ближе к лицу и осторожно вдохнула.

Сырость и дым от костра. Никакого запаха времени.

Я закрыла журнал и отложила его. И тут до меня дошло, что показалось странным в самом рюкзаке.

От него пахло костром и легким запахом табака. Ну не может так пахнуть рюкзак, пролежавший десятилетия в лесу. Это нереально. Версия о телепортации рюкзака из восемьдесят седьмого года меня не устраивала категорически хотя бы потому, что я вообще не верила в эту паранормальную чепуху. Бумага в журнале, судя по плотности, советская, это тоже можно организовать, если знать, где искать. Только вот кому и зачем нужно, чтобы здесь и сейчас всплыла экспедиция Селиванова?

Я перевела взгляд на холщовые мешочки и взяла в руки один из них. Осторожно развязала тесемку и заглянула внутрь.

В мешочке лежал темно-серый, почти черный минерал с зернистой структурой. На первый взгляд совершенно обычный, вулканического происхождения, возможно базальт. Но когда я взяла в руки минерал, то обратила внимание, что в структуре камня проступили тонкие светлые прожилки с мелкими ответвлениями. Как иней на стекле или как след разряда молнии. Чем-то отдаленно напоминает фульгурит, но это был не он. Это был твердый монолитный камень с узором внутри.

Я положила камень обратно и ничего не сказала. В конце концов, я не геолог и не обязана знать все минералы наизусть.

Еще на столе лежали мужские, механические часы советского производства, классический перочинный нож с двумя лезвиями, штопором и откидным шилом. Я взяла его в руки. Оба лезвия были чистыми. Ни пятнышка ржавчины. Я аккуратно коснулась пальцем края. Удивительно, до сих пор острый, будто его только что наточили.

Я положила нож на место и взяла в руки письмо, которое лежало рядом с часами.

Конверт был вскрытый. Я достала лист бумаги в клетку, сложенный вчетверо и осторожно развернула.

«Гена, мы с Сережей ждем тебя. Сережа уже спрашивает, когда папа вернется. Я говорю ему, что скоро. Ты же обещал вернуться к первому августа. Привези шишек, он просил. Береги себя. Таня».

Дата в углу – 12 июля 1987.

– У одного из членов экспедиции была жена Татьяна и сын Сергей, – подал голос Петр Семенович, который внимательно наблюдал за моими действиями. – Я уже связался с ними, и Татьяна подтвердила, что писала такое письмо. И, насколько она помнит, даже текст был такой же.

А вот это странно. Значит тот, кто организовал эту мистификацию, был связан с той экспедицией и видел это письмо, иначе не смог бы его продублировать. Но прошло почти сорок лет! Странно, очень странно.

Я сложила письмо и положила обратно.

Чуть в стороне лежал компас. Я взяла его в руки.

Оправа была явно не заводской. Кто-то вырезал ее вручную из темного, почти черного дерева, отполированного прикосновениями до матового блеска. По ободу шел мелкий орнамент: я наклонилась ближе, щурясь. Солярные символы. Точнее, что-то производное от них: колесо с восемью спицами, разомкнутые спирали, знаки, которые я видела на вышивках и надгробиях, но здесь – переработанные, стилизованные под чью-то собственную систему. Любопытно. Кто из геологов разбирался в символике? Но была еще одна странность: красно-белая, намагниченная стрелка медленно вращалась. Не дергалась, не металась, а именно плавно вращалась.

– Все компасы в лагере так себя ведут, – сказал Петр Семенович за моей спиной. – Я списал было на местную геологию – аномальный магнетизм, залежи руды, – но лесники говорят, что раньше здесь такого не было.

Я посмотрела на компас еще секунду, потом положила его обратно на стол и снова взяла дневник. Открыла последнюю заполненную страницу.

«14 июля. Образцы из квадрата Ж-7 показывают невозможные свойства. При визуальном осмотре структура не соответствует ни одному известному минералу из региональной классификации. Компас не работает с 12:00. Стрелка вращается. Попробуем определить направление по солнцу завтра. В.С. говорит, что это магнитная аномалия. Я бы согласился, но сегодня утром стрелка работала нормально. Смена произошла быстро. Фиксируем координаты по карте».

Я перевернула страницу.

Пусто. Больше записей в дневнике не было. 14 июля 1987 года. А 15 июля группа перестала выходить на связь.

Я закрыла дневник и положила его на стол.

– Петр Семенович, – осторожно сказала я.