Металл - Гизум Герко
Пруль работал прорабом: гонял чужую лебедку, браковал чужие стропы и половину смены провел в состоянии тихого профессионального счастья, потому что на «Сухом» было что браковать. Питбой таскал перекодировку накладных, дышал местной пылью, и Пруль на полном серьезе потребовал у станционного табельщика надбавку за вредность «на терминал».
— Он дышит, — настаивал Пруль. — Фильтрами! Ты видел, какая тут пыль? У него ресурс!
Табельщик, человек тертый, ответил, что надбавку за вредность получают лица, внесенные в судовую роль, и пусть сначала внесут. Пруль пришел к Хеде ставить питбой на довольствие вторым заходом. Хеда, не поднимая глаз: «Ходатайство учтено. Отклонено. Следующий». Мири вечером сказала, что за нее в этой галактике хлопочут двое, и у обоих ничего не выходит, но статистика заступничества сама по себе имеет ценность: «я веду ей отдельный файл, самый короткий и самый теплый».
Ботва провел на «Сухом» операцию внешней торговли: банка огурцов с грядки пятого квадрата ушла докерам, обратно пришел мешок местного сушеного перца, темного, как здешние разговоры о начальстве. Накладную Хеда оформила без единого вопроса, графа «основание» была заполнена одним словом: «Свое». Ботва уточнил: «Чужое своим». Хеда исправила. Это, кажется, была самая честная бумага, прошедшая через «Сухой» за квартал.
Выяснилось, между делом, что эпос о значке добрался до «Сухого» раньше нас. На втором перекуре докер средних лет, из тех, что помнят станцию моложе себя, подошел и спросил, правда ли, что я отказался от корвета письмом, и правда ли, что в письме было написано «прошу направить туда, где честнее». Я ответил, что в письме было короче. Докер кивнул с уважением и сказал, что короче даже лучше. Пруль стоял рядом и сиял, как автор при живом читателе, и сияние требовало обмена: как автор автору, он спросил у докера про местный эпос, почему, собственно, «Сухой».
— Потому что не наливают. — Докер ответил сразу, как отвечают на вопрос, который задает каждый новый борт. — Никогда не наливали. При старом начальнике за флягу списывали с узла в тот же день, без разговоров, и при нынешнем так же, хотя нынешний уже и не помнит, за что. Тут даже к празднику ягодного не гонят. Сухой и есть сухой.
Пруль посмотрел на свою флягу с чаем так, будто она уже числилась в нарушителях. Мимо по рампе как раз шел кладовщик, с планшетом под мышкой, тем шагом, при котором непонятно, идет он или просто стоит в нескольких местах по очереди.
— Сухой груз. — Старый варран остановился постепенно, как останавливается груженая тележка. — Зерно. До войны тут перегружали хлеб на весь этот край. Мука стояла в воздухе, как сейчас ваш концентрат, и огня здесь не держали.
— Какое зерно? — Докер даже обиделся за станцию. — Я тут с пацанов. Тут сроду концентрат и пыль, больше ничего.
— Я тоже тут с пацанов. — Кладовщик сказал это ровно, как диктуют накладную, и полез за планшетом. — Запись есть. Сейчас покажу.
Планшет был тот самый, довоенный, и грелся он, как уже было известно, дольше, чем работал. Докер подождал, сколько выдержал, глянул на табельщика и ушел на лебедку: перекур кончился. Кладовщик проводил его взглядом почти сочувственным, каким провожают простуженного.
— Торопится. — Он снова опустил глаза на планшет, тот все еще грелся. — Это у вас возрастное. Пройдет.
Через смену, возвращаясь с рампы, я увидел его на том же месте. Планшет наконец светился, и кладовщик показывал запись Ботве, который вышел с горячим для докеров и задержался. Ботва смотрел в экран внимательно и кивал: про хлеб он слушал всегда.
Вечером Мири вынесла заключение: эпос как транспорт эффективнее почты. «Легенды на окраине ходят быстрее писем, потому что не ждут окон. Этот след уже не наш. Он теперь ходит сам и обрастает корветами. Через год их будет два, и от одного ты откажешься письменно, а от второго устно, с трибуны».
А укладку двойных партий мы с Прулем и Хедой вели по схеме, которую я считал до килограмма и до шпангоута еще на узле. В ведомости это называлось «центровка под двойной тоннаж». На самом деле схема делала одно: уводила плечо нагрузки в обход средней трети, в обход того места, где под старой ремонтной накладкой жила трещина сорока лет от роду, которая четверо суток молчала и один раз ответила. Пруль пару раз удивлялся, почему тяжелые пакеты едут «некрасиво», и я отвечал ему словом «центровка», а он кивал, потому что слово было казенное, а казенным словам он верил профессионально, как такелажник: не по содержанию, а по грузоподъемности.
Холод на «Сухом» стоял такой, что у трюмных ворот идейный нижний свитер Пруля, по его собственному выражению, продуло до казенного верхнего. Ботва выдавал на рампу горячее по графику погрузки, и докеры «Сухого» к концу второй смены работали к нам поближе, как к печке.
Мы ушли с «Сухого» с двойным тоннажем, вписавшись в оба коротких окна, и диспетчер пожелал нам счастливого пути тоном человека, который только что узнал из сводки, что понимание бывает платным.
Разбор Мири я получил на первой же тихой вахте перехода, и это был разбор, после которого не спят. Начала она по уставу:
— Докладываю по семнадцатому. По форме, потому что не по форме я это докладывать боюсь. Первое: порог отклика сместился. Подтверждаю запись у «Сухого»: отклик на рабочее торможение, амплитуда выше прежнего эталона. Второе: я пересчитала вероятность ветвления по всем записям с начала диагноза. Было шестьдесят четыре. Стало семьдесят восемь. Третье: сроков по-прежнему нет. У нее нет темпа, у нее режимы. Но режим «спит» из списка действующих я убрала. Осталось два.
— Ползет, — сказал я.
— И рвет. — Второй режим Мири договорила за меня. — Прогноза перехода между ними не существует. Существует статистика: переход любит полную массу и короткие натяжения. У нас двойная масса и график минус пятнадцать. Я закончила доклад и хочу сказать не по форме.
— Говори.
— Мне страшно. — Просто, без формы. — Я оперирую этим словом четвертый раз за пять лет. Первые три раза были за тебя. Этот за всех.
Я сидел в машинном, на ярневском ящике, и думал про «Косарь». Про три красивых рапорта с расчетами, которые читал, кивал и переносил хороший человек, задолжавший, как все. Про кильсон, который лопнул не в ходу, слава всем богам сразу. Про