Металл - Гизум Герко

Ведомость предпоследней петли прочитали хором, по традиции: начислено четырнадцать, удержано шесть, к выдаче восемь. Пруль по обычаю опротестовал прачечную графу, проиграл и удалился непобежденным. Жестянка приняла восемь и стала семьдесят.

Семьдесят, это была уже не сумма. Это была высота, с которой стало видно сразу все: и билет, и клинику, и то, что между ними не помещается «и».

Ночью, когда я в третий раз пересчитал столбик, Мири дала мне дойти до итога и только тогда:

— Ты третий вечер пересчитываешь это вручную. Хотя знаешь, что я считаю быстрее и не ошибаюсь. Вывод: тебе нужен не результат, а занятие. Официально разрешаю: считай. Это дешевле, чем не спать просто так.

Я считал. Помогало средне, но дешево, тут она была права.

Готовились к петле как к долгому шторму. Трюм под двойные партии перебрали заранее, на стоянке: на «Сухом» окна короткие, там будет не до переоснастки. Пруль в роли прораба провел ревизию всего крепежного хозяйства и забраковал четверть; Хеда доторговалась с узловым складом до цены на цепные растяжки, которую кладовщик, говорят, потом показывал коллегам в планшете как достопримечательность. Схему укладки мы с Мири просчитали до килограмма и до шпангоута: тяжелые партии ложились так, чтобы плечо нагрузки обходило среднюю треть корпуса. Для ведомости это называлось «центровка». Для нас двоих это называлось «не отпускать».

Юсса дневала на симуляторе: гоняла заходы на «Сухой» с двойным тоннажем, раз за разом, со своим внутренним диверсантом в роли диспетчера. Вечером формулировала итог: причал старый, диспетчер молодой, тоннаж двойной; из трех бед она умеет отменить только собственные, поэтому собственных не будет.

Пояса Тольд затянул так, что звенело по всему борту. Отопление жилой палубы опустили на полтора градуса; Пруль определил это как «терморегуляция по смете» и завел моду ходить в двух свитерах, поясняя: верхний казенный, нижний идейный. Свежую закупку на «Огороде» урезали вдвое, и Ботва, не сказав ни слова, выставил к ужину ведро огурцов с пятого квадрата и одно слово в качестве накладной: «Свое». Пятый квадрат в ту неделю кормил, как шестой и седьмой вместе, и Хеда снимала с грядки стоимость фрахта с выражением, которого я у нее раньше не видел: с уважением к контрагенту.

Тогда же Юсса ввела новую примету: запретила считать вслух будущую выручку доборного контракта. Пруль заикнулся, что такой приметы не было.

— Приметы рождаются по потребности, рыжий. Эта родилась вчера, когда ты начал делить премию на путевку. Выручку вслух считают после разгрузки. До разгрузки вслух считают только грехи.

— А грехи почему можно?

— Потому что их запас точно есть.

Юсса дала примете улечься. Дальше буднично, как пункт в чек-листе:

— И Древних перед тяжелым выходом не поминали. У нас в эскадрилье считалось, накличешь проверяющего.

— Так их же нет. — Пруль для убедительности показал пустые ладони.

— Их нет, а примета есть. Приметы, рыжий, заводят не на то, что есть. На то, чего не хотят называть вслух.

Пруль хотел уточнить, при чем тут проверяющий, и не уточнил: Юсса уже уходила на симулятор, а Юсса, уходя, закрывала тему физически. Примету, впрочем, соблюдали всю неделю и все, включая самого Пруля, который в приметы не верил принципиально и всю неделю принципиально молчал.

Ботва на новость о двойном тоннаже отреагировал по-своему: удвоил закладку сухих запасов, и смета камбуза вышла за квартальную. Хеда подняла на него бровь, что в ее исполнении заменяло служебное расследование. Ботва обосновал заявку полностью:

— Двойной груз. Двойная еда.

Хеда подписала. Аргумент был приведен в единицах, которые она уважала: в тоннах и в причинно-следственной связи.

Штатную часть погрузки, сорок контейнеров расходников на рудную и двадцать на агроферму, мы взяли походя, как разминку: Пруль сажал с одного касания, сплошными поцелуями, замки нижнего ряда я проверял уже не глазами, а походкой, и Хеда за всю погрузку ни разу не сказала «в ведомость», потому что записывать было нечего: рутина, доведенная до беззвучия. Полгода назад эта же рутина была для меня экзаменом. Я отметил это про себя без гордости, по-инженерному: приработка завершена, пара притерлась, потери на трение снижены.

За всеми этими подсчетами я поймал себя на странном: вечером, прикидывая укладку, я обнаружил, что параллельно считаю маржу доборного. Полтора тарифа, минус износ, минус премия, и квартал закрывается с запасом, а дефектоскопия сектора из заявки на док никуда не вылетает. Считал я столбиками Тольда, его порядком, от фрахта к платежу, и поймал себя на середине столбика, как ловят на чужом почерке.

— Мири. Я считаю чужую смету. Добровольно. По собственной инициативе. Третий вечер.

— Зафиксировала давно, просто ждала, когда заметишь сам. Диагноз: двоемыслие сметное, стадия вторая. Первая стадия: понимать чужую правду. Ты ее прошел в первую петлю, на уроке про уплотнители. Вторая: считать чужую правду столбиками, добровольно. Поздравляю, ты в ней. Третья, терминальная: подписывать. До третьей не волнуйся, тебе ее пока никто не предлагает. Подписывает здесь один человек, и я не заметила, чтобы он был счастлив.

Строку я увидел случайно, и лучше бы не видел.

Хеда посадила меня сверять заявку на док: длинный реестр, полсотни позиций, от вентиляционных фильтров до поверки манометров. Дефектоскопия сектора там стояла, я проверил ее первым делом: «силовой набор, средняя треть, один сектор, 40 кр», внесена, подписана, живая. Потом Хеду позвали к рампе, она вышла, а планшет остался лежать открытым, и под заявкой в стопке файлов был виден следующий: проект бюджета будущего квартала. Я не собирался его читать. Я прочел одну строку, потому что она сама прыгнула в глаза, серым вычеркнутым шрифтом: «штатн. должность: второй механик, оклад, страх. взносы». И пометка сбоку, казенная, из тех, что проставляются одним касанием: «перенесено на следующий квартал».

Перенесено на следующий квартал.

Я знал эту формулировку с одиннадцати лет. Ею за дверью диспетчерской закрывали отцовский ящик. Ею на нашей доске в машинном были помечены одиннадцать строк, три дважды. Теперь ею была помечена строка, в которой жил я.

Я довел реестр до конца, сдал Хеде, ничего не спросил и никому не сказал. Вечером сказал Мири, хотя она, подозреваю, поняла раньше: по дыханию, по тому, как я закрывал ящик, по чему-то еще из ее восьми каналов.

— Зафиксировала. — Громкость она убавила. — Раздел нерешенного, пункт «штатное место», восемьдесят девять дней в статусе «думаю». Статус меняю: «решено не нами». Хотя отмечаю для протокола: формально предложение не отозвано. Тольд слова назад не брал.

— Смета взяла за него.

— Да.