Народный юрист II - Алексис Опсокополос
— Не послужит, — проворчал Маньков и, по-моему, ещё раз мысленно пересчитал всё, что не успел предъявить Кравцову.
— А что по Виолетте? — спросил я.
И шеф снова расцвёл. Отчёт о собственных подвигах — любимый жанр Борисыча и любимая тема для разговора.
— По Виолетте всё по высшему разряду, — объявил он. — Приезжаю с утра. Она заявление прочитала от корки до корки, каждое слово. Оно её полностью устроило, подписала. Потом сели и порепетировали разговор со следователем: я за следователя, она за себя. Что спросит, что отвечать, по всем пунктам прошлись. Копию заявления я ей оставил: перед встречей со следователем пусть ещё раз внимательно перечитает. А оттуда я сразу в полицию. Сдал. Зарегистрировали.
Маньков выдержал театральную паузу, запустил руку во внутренний карман пиджака и торжественно, как орден, извлёк оттуда талон-уведомление. Подержал его у меня перед носом секунд пять, чтобы я успел проникнуться, и убрал обратно. В руки не дал: вещественным доказательствам подвига положено храниться у героя.
— Вот, — сказал он. — Всё сделано.
— Отлично сработано, Борисыч, — подыграл я и тут же спросил: — А Виолетте ты сказал, что всех двенадцати миллионов ей не вернут?
— Намекнул, — невозмутимо сообщил Маньков.
— Борисыч, — укоризненно сказал я. — Ты обещал, что деликатно расскажешь.
— Я деликатно намекнул, — с достоинством ответил шеф.
Я посмотрел на него. Маньков смотрел в ответ честно и открыто. Ничего он ей, разумеется, не сказал: «деликатно намекнул» в переводе с борисычевского означает «промолчал с сочувствующим лицом». Но поди проверь, и поди докажи.
— Что-то наша Наташа задержалась, — вздохнул шеф и покосился на дверь. — Ладно, рассказывай пока, где ты был.
— С Головановой разговаривал, — ответил я. — На фабрику опять ездил.
— Подробности, Таранов, подробности!
— Слушай…
Глава 18
Домой я приехал, мечтая об ужине, душе и диване. Открыл дверь подъезда, вошёл в холл и остановился. У грузового лифта собралась толпа жильцов, человек десять-двенадцать, и гудела на весь первый этаж. И сразу стало понятно, что с ужином и всем остальным придётся подождать.
В толпе я узнал Маркелова с женой и Марину. Из нашего бывшего дома тут было ещё двое-трое, остальные — старожилы. Чуть в стороне, прижимая к боку папку, стояла Вероника Эдуардовна. Директора управляющей компании опять выдернули на происшествие, и она хмуро поглядывала на часы. А у раскрытой кабины, опершись на швабру, ждала команды уборщица с ведром.
Голоса от лифтов долетали до самого входа.
— Это уже беспредел какой-то! — надсаживалась жена Маркелова.
— Понаехали на нашу голову! — с огоньком поддерживал её сухой жилистый дед в спортивных штанах.
Остальные галдели чуть тише и все разом, так что разобрать, кто о чём, я даже не пытался.
Дежавю вышло полное. Когда Лёнчик наложил кучу в лифте, я увидел в этом холле точно такую же картину: толпа у грузового лифта, уборщица со шваброй, Маркеловы в первом ряду. Разница была только в масштабе. Тогда у лифтов толпилось человек двадцать, все размахивали руками и орали друг на друга, а сегодня и народу набралось вдвое меньше, и голоса звучали потише. То ли повод был помельче, то ли самое интересное я уже пропустил.
Марина заметила меня, выбралась из толпы, подошла почти вплотную и, покосившись на Маркеловых, вполголоса ввела меня в курс дела:
— В лифте наблевали.
Ну что ж. В прошлый раз в этом лифте нагадили, а сегодня всего лишь наблевали. Дом, можно сказать, шёл на поправку.
— Кто? — так же вполголоса спросил я.
— Лёнчик, — вздохнула Марина.
— Ты уверена?
— На сто процентов. Камеры посмотрели: точно он, вообще без вариантов. Он даже не прятался.
— Да он вообще охренел, что ли⁈ — Говорить тихо я уже не мог. — Решил, что, раз съезжает, теперь можно всё⁈
Поверить в это было трудно. Вчера вечером этот человек стоял у моей двери, счастливый до неприличия, и совал мне в качестве благодарности килограмм своего новогоднего чая — всё самое ценное, что у него было. А сегодня — вот такая «благодарность».
Меня взяла дикая злость, тем более что причины такому поступку я не видел в упор. Да и «даже не прятался» ни в какие ворота не лезло. В прошлый раз он первым делом залепил камеру жвачкой, а теперь ему, выходит, стало всё равно? После нас хоть потоп?
Пока я соображал, старые жильцы разглядели, кто пришёл, и шум переключился на меня.
— Это ваш! Это ваш! — закричала жена Маркелова, тыча рукой в мою сторону.
— Да с какого он наш? — огрызнулся я, подходя к толпе.
Сказал я это вяло, на автомате, так как крыть по существу было нечем. Лёнчик был из новеньких, а значит, для старожилов — наш. А раз всех нас сюда, по общему мнению, перевёз лично я, то и отвечать за каждого полагалось мне.
— И в прошлый раз, небось, тоже он был! — «накинул» Маркелов.
— А это ещё доказать надо! — с вызовом ответила ему Марина.
— А чего тут доказывать-то⁈ — возмутилась жена Маркелова. — Когда и так всё ясно!
— В прошлый раз вам тоже всё было ясно, — отрезала Марина. — Только виноватого вы так и не нашли.
— Нет, вы на неё посмотрите! — Жена Маркелова широким жестом призвала остальных в свидетели. — Они же своих покрывают! Все до одного!
— Да просто слов нет! — вступила полная женщина с собачкой. — Жили себе спокойно, горя не знали, никаких проблем у нас не было! А как эти заехали — то одно, то другое!
Говорила она громко. Собачка у неё на руках завертелась и даже заворчала: тоненько, но со всей возможной свирепостью. А я в эту перепалку благоразумно не полез. Марина держала оборону за весь наш бывший дом, держала уверенно и с удовольствием, и помощники ей были ни к чему. Я мог только всё испортить.
Но надолго спор не затянулся: вперёд, раздвигая жильцов папкой, выступила Вероника Эдуардовна. Заговорила она с претензией, по-начальственному.
— Ну что, Илья Сергеевич. И что это такое? Второй раз уже! — Она подождала, не отвечу ли я, и продолжила: — Мы установили, что это ваш жилец, из новеньких. По камерам видно. Кто он и где живёт, мы пока не знаем. Но ничего: по камерам отследим, найдём, это вопрос времени. — Директор повернулась к Марине. — Ваши-то его явно узнали — и молчат. Вот и Марина Александровна говорить отказывается.
— А я