Народный юрист II - Алексис Опсокополос

Вероника Эдуардовна снова перевела взгляд на меня и сказала:

— Илья Сергеевич, вы же у нас весь такой правильный. За закон, за порядок. Вот и дайте адрес. Пойдём разбираться: вызовем участкового, оформим, оштрафуем.

— Полицию зовите! — подхватила полная женщина, крепче прижимая к себе собачку. — Это статья! Это хулиганство!

— На пятнадцать суток его! — потребовала жена Маркелова.

— В прокуратуру писать надо, вот что! — рубанул воздух ладонью дед. — Сразу в прокуратуру, на самый верх, чего мелочиться!

— Гнать таких из дома, — мрачно добавил мужик в шлёпанцах и с пакетом в руке.

Он, видимо, выскочил из дому на пять минут вынести мусор, угодил на стихийное собрание и застрял тут, так и не дойдя до контейнеров. Народ одобрительно загудел. Пятнадцать суток нравились всем.

Спорить с этим хором было бессмысленно, да и не нужно. От меня ждали, что я примусь своего выгораживать. Этого делать было нельзя. Но и адреса они от меня не дождутся. Разбираться с Лёнчиком буду я сам, без участкового и без зрителей. А вот на их пятнадцать суток у меня ответ имелся. И я спокойно выдал им расклад:

— Да зовите полицию, кто мешает? Только давайте сначала посмотрим, что у вас получится. Статья, которую вы тут упоминали, называется «мелкое хулиганство»: штраф от пятисот до тысячи рублей или арест до пятнадцати суток. Звучит грозно, не спорю. Но мелкое хулиганство характеризуется умыслом. Стошнило — это не умысел. Разбить лифт — умысел. Нагадить в лифте — умысел. А наблевать — это человеку стало плохо. Отравился, наверное, чем-нибудь.

Народ приуныл. Юридические тонкости заходили публике куда хуже грозных пятнадцати суток.

— А это, между прочим, чистой воды вандализм! — глубокомысленно объявил Маркелов, шагнув вперёд.

— Не вандализм, — ответил я. — Вандализм — это осквернение зданий и сооружений или порча имущества в общественных местах. Изрисовал бы он вам стены в кабине, выломал кнопки, порезал обшивку — тогда вандализм, и разговор был бы совсем другой. А лифт у вас целый, в нём даже лампочка живая, так что порчи никакой. К тому же для вандализма опять-таки нужен умысел. А с умыслом мы с вами уже разобрались — его здесь не доказать.

— Я смотрю, все тут у нас больно умные, — проворчал Маркелов, на всякий случай отступая поближе к супруге. — Все законы знают.

— Ну да, — не осталась в долгу Марина. — А громкими словами бросаться много ума не надо.

Маркелов надулся, но связываться с Мариной не рискнул.

— Он должен был убрать! — выкрикнул дед в спортивных штанах и для убедительности притопнул ногой. — Не убрал — вот и умысел!

— Должен был, конечно, — согласился я. — Но если ему было плохо и убрать он не смог, а собирался позже, он так и скажет: еле до квартиры дополз, думал, утром приду уберу, пришёл, а уже убрали. Умысел у него был, причём хороший: убрать. Просто его опередили. И всё, состава, считай, нет. А за «стошнило» пятнадцать суток никто и никогда не даст. Максимум штраф. А то и вовсе простят.

— Но на самом-то деле не так всё было! — не сдавался дед. — Мы же камеры смотрели!

— А как было на самом деле, знает только тот, кто это сделал, — сказал я. — В том-то и фокус. Доказать, что он не отравился, никто не сможет. Камера в умысел заглядывать не умеет. Что человек скажет, то и будет считаться. Скажет, собирался позже убрать — как вы докажете, что не собирался?

— Ах, вот оно что⁈ — Дед упрямо пошёл на третий круг. — Раз собирался утром убрать, вот пусть утром и убирает! А до утра чтоб никто к лифту не подходил! Посмотрим, как он тогда отвертится!

— Вы что, сдурели⁈ — ахнула жена Маркелова. — Нам этим всю ночь дышать⁈

— Ещё неизвестно, дадут ему пятнадцать суток или нет! — затараторила женщина с собачкой. — А хоть бы и дали, так нам что, ради этого до утра тут нюхать⁈

На деда зашикали со всех сторон. Он засопел и умолк: против своих воевать не стал.

— И что теперь⁈ — взорвался мужик с пакетом и махнул им так, что соседи шарахнулись в стороны. — Он наблевал, а другие убирай⁈ Раз нельзя на пятнадцать суток, значит, всё простить⁈ Говори адрес! Сейчас возьмём его за шкирку, притащим — пусть сам всё и убирает!

— А вот этого точно не надо, — сказал я. — Без суда заставлять человека убирать за собой — это самоуправство. За него полагается штраф. Но это если без рук и без угроз. А если за шкирку — это уже не штраф, это уголовная статья. Оно вам надо?

Уголовную статью народ расслышал с первого раза: желающих тащить кого-то за шкирку разом поубавилось. Воинственный запал в толпе пошёл на убыль.

И только уборщица за всё это время не произнесла ни слова. Она так и стояла в обнимку со своей шваброй, слушала наш юридический диспут с видимым интересом и никуда не торопилась: мыть лифт раньше, чем народ наговорится, смысла не было никакого, платили ей всё равно не за скорость.

— А уборщица, значит, опять за ним убирай⁈ — не сдавалась женщина с собачкой.

— Этот вопрос я решу, — ответил я.

Я подошёл к уборщице и достал из бумажника тысячу. Для одной уборки лифта деньги довольно серьёзные, но и случай был особый.

— Вас устроит эта сумма? — спросил я, протягивая деньги. — За дополнительное, так сказать, неудобство.

— Да, конечно. — Уборщица заметно повеселела, взяла купюру и спрятала её в карман фартука. — Спасибо вам.

Она подхватила ведро и шагнула в кабину, а я повернулся к остальным:

— Всё. Никуда ходить не надо, никого тащить не надо. Через пару дней он отсюда съедет насовсем, и больше вы его никогда не увидите. Расходитесь.

И народ начал расходиться. Не сразу и не молча: бурчали, переговаривались, жилистый дед ещё раз, уже совсем без огонька, помянул своих понаехавших. Жена Маркелова на ходу громко объясняла мужу, что лифт теперь неделю не проветрить, и Маркелов со всем немедленно и покорно соглашался. Мужик в шлёпанцах вспомнил наконец, зачем вообще выходил, и понёс свой пакет на улицу. Но расходились. Ругаться больше было не из-за чего: лифт уже мыли.

А вот Вероника Эдуардовна уходить не спешила. Она дождалась, пока Маркеловы и остальные разойдутся, и подошла ко мне поближе.

— Покрываете нарушителей,